— Я знаю.
— Тогда почему?
Он долго молчал.
А потом произнёс фразу, которую я никогда не забуду.
— Потому что здесь я могу быть собой, мам. А дома я всё время боюсь сделать что-нибудь не так.
Я почувствовала, как подо мной провалился пол.
— Наташа хорошая, — продолжил Артём. — Она всё делает для семьи. Всё помнит, всё контролирует. Но я уже не знаю, чего хочу сам. Даже какую рубашку надеть, решает она. А здесь ты просто спрашиваешь, не замёрз ли я.
Маргарита Павловна вздохнула.
— Может, она потому и контролирует, что боится потерять тебя?
— Может.
— А ты молчишь, потому что боишься услышать ответ.
Он не возразил.
— Мы оба когда-то причинили ей боль, — сказала мать. — Но нельзя же всю жизнь расплачиваться тайнами.
Я поднялась.
Стул скрипнул.
Маргарита Павловна повернула голову.
Наши взгляды встретились.
Она побледнела.
— Наташа…
Артём обернулся.
И впервые за семнадцать лет я увидела, что мой муж действительно испугался.
— Давно ты здесь? — спросил он.
Я подошла к столу.
— Достаточно.
Он поднялся.
— Наташ, я могу объяснить.
— Тогда объясняй.
Свекровь опустила голову.
Я поставила сумку на свободный стул.
— Двенадцать лет?
Артём кивнул.
— Почему?
— Я боялся.
— Чего? Моего гнева? Или того, что придётся наконец разговаривать со мной честно?
Он молчал.
Маргарита Павловна неожиданно произнесла:
— Это я попросила его не говорить.
Я повернулась к ней.
— Почему?
— Потому что не имела права возвращаться в вашу жизнь. После всего, что натворила.
— А тайно возвращаться имели право?
Она вздрогнула.
— Нет. Не имела.
Впервые свекровь не спорила со мной.
Не оправдывалась.
Не перекладывала вину.
— Я была больным человеком, Наташа. Пила, врала, воровала. Ты правильно не подпускала меня к ребёнку. Но потом я изменилась. Перестала пить. Устроилась на работу. Хотела всё исправить, только не знала как.
— И сколько вы не пьёте?
— Четырнадцать лет.
Я смотрела на её тонкие руки.
На аккуратно сложенные салфетки.
На чашки, которые она принесла ради нескольких часов с сыном.
— Почему вы не написали мне?
Женщина горько улыбнулась.
— Я написала. Много раз. Только ни одного письма не отправила.
— Почему?
— Боялась, что ты прочтёшь и выбросишь. А пока письмо лежит у меня, можно думать, что шанс ещё есть.
Артём прикрыл лицо ладонями.
Я вдруг почувствовала страшную усталость.
Не злость.
Не ревность.
Просто усталость от того, что столько лет мы жили рядом, но не умели говорить друг с другом.
— Мне нужно время, — сказала я.
И вышла.
В тот вечер Артём приехал домой раньше, чем обычно.
Мы разговаривали почти до утра.
Впервые за много лет — по-настоящему.
Он рассказал, что двенадцать лет назад его мать попала в больницу.
Ему сообщили, что она потеряла сознание на улице.
Он приехал, ожидая увидеть прежнюю Маргариту.
Но увидел трезвую, измученную женщину, которая плакала и просила только об одном:
— Сынок, не оставляй меня совсем одну.
Артём начал помогать ей.
Сначала ездил к ней раз в месяц.
Потом чаще.
Когда мать устроилась работать в аэропорт, они стали встречаться там перед его возвращением из командировок.
— Почему ты не сказал мне? — спросила я.
— Сначала хотел. А потом прошло полгода. Потом год. Чем дольше молчал, тем страшнее становилось признаться.
— Ты понимаешь, что дело не в твоей матери?
Он посмотрел на меня.
— А в чём?
— В том, что ты двенадцать лет выбирал ложь вместо доверия.
— Понимаю.
— И ещё в том, что ты не пытался объяснить мне, каким стал наш брак.
Артём опустил голову.
— Я думал, тебе всё нравится.
— А я думала, что ты счастлив.
Мы посмотрели друг на друга.
Два человека, прожившие вместе семнадцать лет.
И почти незнакомые.
Через несколько дней я рассказала обо всём Полине.
Она выслушала неожиданно спокойно.
— Значит, у меня есть бабушка?
— Есть.
— И папа с ней встречался?
— Да.
— А она сейчас нормальная?
Я невольно улыбнулась.
— Не знаю, что ты вкладываешь в это слово.
Дочь пожала плечами.
— Ну… она больше не пьёт? Никого не обижает?
— Насколько я знаю, нет.
— Тогда почему мне нельзя с ней познакомиться?
Я растерялась.
— Потому что всё сложно, Полин.
— Мам, взрослые всегда так говорят, когда не хотят ничего менять.
Я не нашлась с ответом.
Позднее дочь подошла ко мне на кухне и тихо сказала:
— Мам, ты ведь не обязана сразу прощать папу.
— Знаю.
— Но и бабушку за то, что было до моего рождения, я не хочу ненавидеть.
Я обняла её.
Наверное, впервые я почувствовала, что моя дочь уже умеет видеть мир сложнее, чем я сама.
В следующее воскресенье мы с Артёмом снова поехали в аэропорт.
Я долго сомневалась, стоит ли ехать.
Но понимала: если не поговорю с Маргаритой Павловной, мы так и останемся заложниками прошлого.
Я испекла пирожки с капустой.
Муж удивился.