Она посмотрела.
— Завтра тоже будет.
Не поверила.
— Послезавтра тоже.
Таня опустила глаза.
На следующий день хлеб снова исчез под матрасом.
Григорий больше не ругал её.
Он сшил маленький мешочек и повесил возле кровати.
Каждый вечер клал туда кусок хлеба.
— Твой запас.
Первые дни Таня перепрятывала его.
Потом перестала.
Через месяц под матрасом больше не было корок.
Весной произошло ещё кое-что.
Григорий раскладывал письма по улицам.
Таня сидела рядом.
Она почти не умела читать, но удивительно быстро запоминала фамилии по очертаниям букв.
— Фроловы.
Она положила конверт направо.
— Синицыны.
Налево.
Григорий специально переложил два письма.
Девочка нахмурилась.
Вернула обратно.
— Ишь какая.
Он ткнул пальцем в адрес.
— Это «В».
Таня провела букву пальцем по столу.
— В, — повторил Григорий.
Она беззвучно пошевелила губами.
— Ещё раз.
Попыталась.
Ничего.
— Завтра.
Каждый вечер они учились.
Григорий не сюсюкал.
— Криво написала.
Таня стирала.
— Теперь нормально.
Через два месяца она читала фамилии.
Через три стала ходить с ним разносить почту.
Ребятишки сперва дразнили её Немой.
Особенно Федька Зуев.
Однажды он подкрался сзади и заорал ей прямо в ухо.
Таня упала в снег и закрыла голову руками.
Григорий подошёл к Федьке.
Тот сразу побледнел.
— Дядь Гриш, я пошутил.
Григорий снял почтовую сумку.
Протянул мальчишке.
— На.
— Зачем?
— Понесёшь.
— Куда?
— Весь маршрут.
— Он же двенадцать километров!
— Раз сил на крики хватает — на сумку хватит.
Федька вернулся домой затемно.
На следующий день принёс Тане кусочек сахара.
Она сначала не взяла.
Через неделю они уже катались с одной горки.
Первый раз Таня засмеялась в мае.
Голос так и не появился.
Но смех появился.
Коза соседки Агафьи выхватила у Григория газету.
Он тянул за один конец.
Коза — за другой.
— Отдай, зараза!
Коза жевала передовую статью.
Марфа Павловна хохотала у калитки.
И вдруг Таня тоже рассмеялась.
Беззвучно.
Запрокинула голову.
Григорий перестал бороться с козой.
Газета исчезла у неё во рту.
— Вот ведь…
Он посмотрел на девочку.
— Значит, смеяться умеешь.
Таня спряталась за него.
Но улыбаться не перестала.
А летом случилось то, после чего жизнь семьи изменилась во второй раз.
В районный почтовый узел доставили несколько мешков старой корреспонденции.
Их нашли в подвале разбомбленной станции.
Письма пролежали почти год.
Обгорели.
Отсырели.
Некоторые адреса невозможно было разобрать.
Григорий несколько часов сортировал их.
Таня сидела рядом.
И вдруг резко поднялась.
Подошла к столу.
Вытащила из середины пачки один грязный конверт.
Григорий сначала хотел сказать, чтобы не мешала.
А потом увидел адрес.
«Воронцову Григорию Савельевичу.
Село Берёзовый Лог».
У него задрожали пальцы.
Почерк он узнал сразу.
Михаил.
Письмо сына.
Отправленное почти год назад.
— Господи…
Григорий вскрыл конверт.
Из него выпала маленькая фотография.
На снимке стояли несколько солдат и группа детей возле грузовика.
В центре — Михаил.
Худой.
Улыбающийся.
С перевязанной рукой.
А рядом…
Григорий перестал дышать.
Рядом с Михаилом стояла маленькая девочка.
В слишком большом мужском пальто.
К пуговице была привязана деревянная птица.
Та самая.
Таня увидела фотографию.
Её лицо мгновенно изменилось.
Она выхватила снимок.
Коснулась пальцем лица Михаила.
Потом прижала фотографию к груди.
— Ты его знаешь?
Девочка смотрела на Григория.
Губы задрожали.
— Таня.
Она показала на Михаила.
Потом на себя.
Потом — на деревянную птицу.
Григорий схватил письмо.
«Батя.
Пишу быстро.
Нас временно отправили сопровождать колонну эвакуированных ребятишек.
Есть здесь одна девчонка, Таня Соколова.
После бомбёжки перестала говорить.
Мать, говорят, погибла.
Ходит за мной хвостом.
Сегодня вырезал ей птицу.
Сказал, что это ворон.
Ворон всегда найдёт дорогу домой.
Смеялась глазами.
Если вдруг судьба занесёт их к вам в район и ты когда-нибудь услышишь про неё — не бросай.
Просьба дурная, понимаю.
Но глаза у ребёнка такие, будто она уже никому не верит.
Рука заживает.
Скоро возвращаюсь в часть.
Миша».
Григорий перечитал письмо.
Потом ещё раз.
— Это он тебе птицу сделал?
Таня кивнула.
— Михаил?
Ещё один кивок.
Григорий опустился на стул.
Но девочка вдруг потянула его за рукав.
Показала на фотографию.
Потом сложила ладони возле щеки, будто человек спит.
Изобразила красный крест.
Кровать.
Перевязанную ногу.
Григорий медленно выпрямился.
— Погоди.
Таня повторила.
Крест.
Кровать.
Михаил.
— Ты видела его в госпитале?
Она закивала.
— После того, как он написал это письмо?
Кивок.
— Он был жив?