— Это ребёнок?
— Пока ещё да.
— Что значит «пока ещё»? Неси к печке!
Через несколько минут девочка уже лежала на кровати Михаила.
Григорий хотел возразить.
Не успел.
Мать сняла с ребёнка промокшую одежду, растёрла ноги, укутала в одеяла и начала кормить картофельной похлёбкой.
Девочка ела так быстро, что Марфа Павловна перестала улыбаться.
Первую миску она проглотила почти не жуя.
Потом вторую.
Когда похлёбка закончилась, провела пальцем по дну миски и облизала его.
Марфа Павловна отвернулась.
— Господи…
Григорий ничего не сказал.
Но вечером отрезал от своей пайки кусок хлеба и оставил возле кровати.
Ночью он проснулся от странного шума.
Девочка сидела на кровати с открытым ртом.
Будто кричала.
Но звука не было.
Она отбивалась от кого-то невидимого.
Когда Григорий приблизился, Таня бросилась в угол, ударилась спиной о стену и закрыла голову руками.
— Тихо.
Она не слышала.
Или не верила.
Он опустился на пол у двери.
— Я сюда не пойду.
Девочка дрожала.
— И ты можешь не выходить.
Так они сидели почти до утра.
Она — в углу с деревянной птицей.
Он — возле двери.
В какой-то момент девочка уснула.
Григорий снял шинель и осторожно накрыл её.
Утром пришёл фельдшер.
Осмотрел ребёнка.
— Сильное переохлаждение. Истощена. Но жить будет.
— Почему молчит?
— Кто её знает. Может, немая.
Марфа Павловна покачала головой.
— Не немая она.
— Откуда знаете?
— Во сне плакать пытается.
Фельдшер помолчал.
— Бывает после сильного испуга. Особенно у детей.
Григорий начал собираться.
— Отвезу в район.
Девочка стояла у печи.
При слове «район» не шевельнулась.
Но когда фельдшер сказал:
— Там эвакуационный детский приёмник есть…
Таня мгновенно побледнела.
Григорий взял её пальто.
Она отступила.
Он сделал шаг.
Девочка метнулась под стол и вцепилась обеими руками в ножку.
— Вот тебе и немая, — пробормотала Марфа Павловна. — Понимает всё.
— В приёмнике ей место.
— А здесь?
— Здесь не детский дом.
— Я вижу.
— Мать, у нас самим хлеба до весны не хватит.
Старуха посмотрела на него.
— Хлеба не хватит.
Потом показала на пустующую кровать Михаила.
— А места?
Григорий помрачнел.
— Не начинай.
— Я ничего не начинаю.
— Это Мишкина кровать.
— Так кровать от этого не исчезла.
— Он вернётся.
Марфа Павловна долго смотрела на сына.
— Значит, потеснимся.
Григорий отвернулся.
К обеду всё село знало, что Воронцов приволок домой чужого ребёнка.
К вечеру стало известно, что ребёнок немой, заразный и, возможно, немецкий.
А на следующий день соседка Агафья пришла лично выяснить правду.
— Гриш, ты бы подумал.
— О чём?
— Самим жрать нечего.
— Дальше.
— А ты чужую девку кормить собрался.
Григорий медленно поднял голову.
— Ты за письмом пришла?
Агафья замялась.
— Ну.
— Нет тебе письма.
— А чего тогда…
— Вот и иди.
— Я добра желаю.
— Своё добро у себя во дворе желай.
Агафья хлопнула дверью.
Через час всё село знало, что почтальон окончательно спятил после исчезновения сына.
На следующий день Григорий всё-таки отвёз Таню в район.
И там выяснилось, что ночью действительно разбился грузовик с эвакуированными детьми.
Машина до этого попала под обстрел.
Водитель был ранен, но продолжил путь.
На занесённой дороге грузовик перевернулся.
Водитель погиб.
Две воспитательницы увели уцелевших детей в ближайшую деревню.
Только позже обнаружили, что одной девочки нет.
В списках значилась:
«Татьяна Соколова. 1934 г. р. Родители предположительно погибли. Дополнительные сведения отсутствуют».
— Оставляйте её здесь, — сказал начальник приёмника. — Так положено.
Григорий посмотрел в длинный коридор.
На одинаковые железные кровати.
На худых детей с одинаковыми жестяными мисками.
Таня стояла рядом.
Раньше держалась за два его пальца.
Теперь вцепилась в ладонь.
— Нет.
Начальник поднял глаза.
— Что «нет»?
— Пока у меня поживёт.
— Вы ей родственник?
— Нет.
— Жена?
— Нет.
— Дети?
Григорий замолчал.
— Сын.
— Где?
— На фронте.
— Кто дома?
— Мать.
— Сколько лет?
— Семьдесят три.
Чиновник снял очки.
— Вы понимаете, во что ввязываетесь?
Григорий посмотрел на девочку.
— Сейчас все во что-то ввязались.
Через час в его почтовой сумке лежала справка о временной опеке.
Рядом с письмами.
Так чужая девочка поселилась в доме человека, который не любил детей.
По крайней мере, всё село продолжало думать именно так.
Первые недели Таня боялась почти всего.
Грузовиков.
Самолётов.
Громких мужских голосов.
Лошадей.
Звука разбивающегося стекла.
Даже резкого стука двери.
Хлеб она прятала под матрас.
Каждый день.
Марфа Павловна находила там сухие корки.
— Танечка, зачем?
Девочка молчала.
Григорий однажды сел напротив неё.
Положил на стол кусок хлеба.
— Это твой.