В шестьдесят один год я думала, что самое неожиданное в моей жизни уже произошло.
Я вырастила двоих детей.
Похоронила родителей.
Пережила развод.
Стала бабушкой.
Научилась не ждать звонков, которых не будет, не обижаться на редкие приезды взрослых детей и спокойно засыпать в пустом доме.
Мне казалось, что дальше жизнь пойдёт тихо.
Зима.
3
Весна.
Огород.
Внуки на каникулах.
Больная спина.
Чай перед сном.
Я ошибалась.
Всё изменилось февральским утром, когда запах моего любимого кофе вдруг заставил меня выбежать из кухни.
Меня зовут Вера.
И в тот день я ещё не знала, что через несколько недель врач посмотрит на экран УЗИ, снимет очки и произнесёт фразу, от которой моя дочь едва не упадёт со стула:
— Здесь не один ребёнок.
Сначала я решила, что отравилась.
Потом — что поднялось давление.
На улице стоял мороз, всю ночь мело, и утром пришлось расчищать крыльцо.
Я сделала несколько движений лопатой и вдруг почувствовала, как земля поплыла под ногами.
Ухватилась за перила.
Постояла.
Вернулась домой.
На столе лежал свежий хлеб, рядом — сыр и мёд.
Я посмотрела на еду и снова почувствовала тошноту.
— Вот и старость пришла, — пробормотала я.
В тот же день ко мне заглянула соседка Тамара.
Мы дружили больше двадцати лет.
Она принесла банку солёных огурцов и, едва переступив порог, внимательно посмотрела на меня.
— Вера, ты какая-то другая.
— Какая?
— Не знаю.
Она прищурилась.
— Светишься.
Я рассмеялась.
— При температуре тоже иногда светятся.
Тамара поставила банку на стол.
— А тебя не тошнит?
Я замолчала.
— С чего ты взяла?
— Просто спросила.
Потом посмотрела на меня ещё внимательнее и вдруг сказала:
— У моей сестры, когда она беременная ходила, лицо было точно такое.
Я расхохоталась.
— Тамара, мне шестьдесят один!
— Я умею считать.
— У меня внуку двенадцать!
— И что?
— Какая беременность?
Она пожала плечами.
— Да никакая. Я просто сказала.
Но вечером её слова вернулись.
И уже не казались такими смешными.
Я лежала в кровати и вспоминала последние недели.
Тошнота.
Слабость.
Раздражение от запахов.
Болезненность груди.
Постоянная сонливость.
Я запрещала себе складывать эти признаки вместе.
Потому что результат получался невозможным.
А потом вспомнила Николая.
Мы познакомились три года назад.
Ему было шестьдесят четыре.
Вдовец.
Его дети жили за границей.
Сначала мы просто помогали друг другу.
Он чинил мне калитку.
Я приносила ему пироги.
Он зимой чистил дорожку возле моего дома.
Мы вечерами пили чай.
Никто никому ничего не обещал.
В нашем возрасте, как нам казалось, обещания уже не нужны.
А однажды осенью он задержался у меня допоздна.
Мы сидели у печи.
Говорили о том, как странно стареть в одиночестве.
Николай вдруг сказал:
— Знаешь, чего я больше всего боялся после смерти Лиды?
— Чего?
— Что больше никогда никому не буду нужен не как сосед, не как отец, не как человек, который умеет чинить краны. А просто как мужчина.
Я посмотрела на него.
И почему-то взяла за руку.
Всё остальное случилось без планов.
Без молодого безумия.
Очень тихо.
Очень по-взрослому.
И я была абсолютно уверена, что никаких последствий быть не может.
На следующий день я поехала в аптеку.
Тест покупала так, будто совершала преступление.
Фармацевт даже не подняла головы.
Но мне всё равно казалось, что она сейчас посмотрит на дату рождения в моём лице и спросит:
«Вы уверены, что это для вас?»
Я спрятала коробочку на самое дно сумки.
Дома закрыла шторы.
Села в ванной.
Сделала всё по инструкции.
И положила тест возле раковины.
Я специально отвернулась.
Две минуты.
Потом ещё минуту.
Наконец заставила себя посмотреть.
Две полоски.
Я моргнула.
Поднесла ближе.
Перевернула.
Как будто с другой стороны они могли исчезнуть.
Но их было две.
Чёткие.
Красные.
Настоящие.
— Нет.
Я сказала это вслух.
Потом ещё раз:
— Нет.
В зеркале отражалась женщина с седыми волосами.
Я смотрела на неё и не узнавала.
Мне хотелось засмеяться.
Потом заплакать.
Потом выбросить тест и никому ничего не говорить.
Вместо этого я села прямо на пол.
И просидела так почти двадцать минут.
А затем сделала то, чего боялась больше всего.
Позвонила Николаю.
Он пришёл через пятнадцать минут.
Даже шапку забыл надеть.
— Что случилось?
Я молча положила тест на стол.
Николай посмотрел на него.
Потом на меня.
Снова на тест.
— Это…
— Да.
Он сел.
— Но…
— Я знаю.
— Тебе…
— Шестьдесят один. Я тоже знаю.
Минуту мы просто молчали.
Потом Николай неожиданно сказал:
— Может, ошибка?
— Может.
— Надо к врачу.
— Надо.
Он взял меня за руку.
Я посмотрела на него.
— Коля, если это правда, ты понимаешь, что это значит?
Он долго молчал.