Потом всё-таки разорвала край.
Внутри лежал обычный листок из школьной тетради.
Почерк был неровный.
Некоторые буквы исправлены.
Она начала читать.
«Здравствуйте, бабушка Анна.
Меня зовут Сафия.
Мне одиннадцать лет.
Наверное, вы не знаете, что я есть».
Анна перестала дышать.
Она перечитала строчку.
Ещё раз.
«Меня зовут Сафия. Мне одиннадцать лет».
У неё была внучка.
Одиннадцать лет.
Одиннадцать.
Пока Анна доила корову, копала картошку, ругалась с соседями, встречала зимы и провожала весны, где-то рос ребёнок, который называл её бабушкой.
Она продолжила.
«Моя мама — Марина.
Ещё у меня есть брат Камиль. Ему семь.
Мама много рассказывала про вас. Она говорит, что вы сердитесь на неё.
Но я думаю, двенадцать лет — это очень долго сердиться».
Анна закрыла рот ладонью.
Следующие строчки расплывались перед глазами.
Она вытерла их рукавом и читала дальше.
«Мама сейчас в больнице.
У неё больное сердце.
Папа говорит, нужна операция.
Когда мама думает, что мы спим, она плачет.
Позавчера она звала вас.
Я спросила папу, почему вы не приезжаете. Он ничего не сказал.
Я нашла ваш адрес в маминой старой тетради.
Если вы получили письмо, пожалуйста, приезжайте.
Даже если вы всё ещё сердитесь на маму.
Можно сердиться потом.
А сейчас ей страшно.
Мне тоже.
Ваша внучка Сафия».
Анна перечитала последнюю фразу пять раз.
«Можно сердиться потом».
Письмо выпало из её рук.
Она подошла к окну.
Во дворе цвела черёмуха.
У забора шумела огромная берёза.
Та самая.
Маринина.
Анна смотрела на неё несколько секунд.
А потом вдруг ударила ладонями по подоконнику.
— Дура! — крикнула она.
Дом ответил эхом.
— Дура старая!
Она сползла по стене на пол и заплакала так, как не плакала даже после смерти мужа.
Не красиво.
Не тихо.
Она выла.
Потому что вдруг поняла страшную вещь.
Все эти двенадцать лет она думала, что наказывает дочь.
А наказала себя.
И двух детей, которых даже не знала.
На следующее утро соседка Тамара увидела, как к дому Анны подъехала машина перекупщика.
Через час со двора вывели Зорьку.
— Ты корову зачем продаёшь? — опешила Тамара.
— Деньги нужны.
— На что?
Анна завязала платок туже.
— К дочери еду.
Тамара несколько секунд молчала.
— К какой дочери?
Анна посмотрела на неё так, что соседка сразу прикусила язык.
— К единственной.
В тот же день она раздала кур, закрыла ставни и собрала старую дорожную сумку.
В неё положила две кофты, бельё, документы, деньги, шерстяной платок.
Потом открыла комод.
Достала выпускную фотографию Марины.
Подумала.
И положила её в сумку.
Перед выходом Анна остановилась возле зеркала.
В отражении была седая женщина с глубокими морщинами.
— Успеть бы, — прошептала она.
И впервые ей стало по-настоящему страшно.
Не горы.
Не чужие люди.
Не дальняя дорога.
Она боялась другого.
Что приедет слишком поздно.
Трое суток Анна почти не спала.
Сначала поезд.
Потом пересадка.
Потом ещё один поезд.
Она сидела у окна и представляла сотни вариантов встречи.
Марина отвернётся.
Марина скажет: «Зачем приехала?»
Тимур не пустит её в дом.
Внуки испугаются.
А может…
Анна гнала эту мысль.
Но она возвращалась.
А может, Марина не дождётся.
На второй день Анна поймала себя на том, что разговаривает с фотографией.
— Ты только дождись меня, Маришка. Слышишь? Я всё скажу. Всё. Только дождись.
Попутчица напротив сделала вид, что ничего не заметила.
Когда за окном появились горы, Анна прижалась лбом к стеклу.
Она никогда не видела ничего подобного.
Казалось, огромные каменные стены поднимаются прямо из земли и держат небо.
«Вот куда ты уехала», — подумала она.
От этой мысли дочь вдруг стала ей совсем чужой.
И одновременно — невероятно близкой.
На автобусной станции водитель долго разглядывал бумажку с адресом.
— Далеко, — сказал он.
— Доеду.
— Дорога тяжёлая.
— Я двенадцать лет тяжелее ехала.
Он не понял.
Но больше ничего не спросил.
В аул автобус приехал ближе к вечеру.
Анна вышла на дорогу и сразу растерялась.
Каменные дома.
Узкие улицы.
Незнакомая речь.
Запах дыма, хлеба и каких-то трав.
Горы со всех сторон.
Она стояла с сумкой и вдруг впервые подумала:
«А куда теперь?»
И тут увидела девочку.
Она ждала возле остановки.
Худенькая.
Тёмная коса почти до пояса.
Смуглое лицо.
И серые глаза.
Совсем как у Марины.
Совсем как у самой Анны в молодости.
Девочка смотрела прямо на неё.
— Сафия? — выдохнула Анна.
Та не двигалась.
— Вы… бабушка Анна?
У Анны задрожали губы.
Она хотела сказать что-то важное.