На четвёртое утро она вошла в баню и увидела пустую миску.
— Ага!
Лебедь вытянул шею.
— Значит, жить будем.
Так началась их первая зима.
Марфа назвала его Бураном.
Почему — сама не знала.
Может, потому что первый снег выпал в тот день, когда он впервые встал на ноги.
Может, потому что белый.
А может, имя просто пришло.
— Буран, — сказала она.
Лебедь посмотрел.
— Не нравится? Другого не дам.
К декабрю он уже привык к ней.
Перестал шипеть.
Брал корм из рук.
Иногда, когда Марфа долго сидела рядом и рассказывала что-нибудь про свою жизнь, он укладывал голову между крыльев и слушал.
Во всяком случае, ей хотелось верить, что слушает.
Она рассказывала ему про Сергея.
Про то, как они познакомились на сельских танцах.
Про Илью.
Про внуков.
Про то, что люди почему-то обязательно уезжают туда, где их ждут меньше всего, а потом всю жизнь обещают вернуться туда, где их ждут больше всего.
— Ты вот тоже весной улетишь, — говорила Марфа. — Я вас знаю.
Буран смотрел своим чёрным глазом.
— Только ты хоть не обещай приезжать каждую неделю.
Под Новый год позвонил Илья.
— Мам, как дела?
— Нормально.
— Давление?
— Нормально.
— Что делаешь?
— Лебедя кормлю.
Повисла пауза.
— Какого лебедя?
Марфа рассказала.
Сын сначала не поверил.
Потом рассмеялся.
— Мам, ты осторожнее. Скоро вместо меня его сыном считать начнёшь.
Марфа тоже улыбнулась.
Но после звонка долго сидела возле печи.
Потому что некоторые шутки смешные только тому, кто их говорит.
Весна пришла стремительно.
Сначала с крыши закапало.
Потом почернели дороги.
Потом однажды ночью река загудела так, будто под землёй проходил поезд.
Лёд тронулся.
Буран стал беспокойным.
Ходил по бане.
Хлопал крыльями.
Тянулся к двери.
— Чую, — вздыхала Марфа. — Собрался.
Она боялась выпускать его.
Крыло срослось, но сможет ли он лететь?
А если упадёт?
Если снова травмируется?
Утром третьего апреля Буран решил всё сам.
Когда Марфа открыла дверь, он протиснулся мимо неё и выбежал во двор.
— Буран!
Лебедь пошёл к реке.
Сначала медленно.
Потом быстрее.
Побежал по мокрой земле.
Расправил крылья.
Марфа замерла.
Первый взмах.
Второй.
Третий.
И огромная белая птица оторвалась от земли.
— Господи…
Буран набирал высоту тяжело, но уверенно.
Пролетел над рекой.
Повернул.
Сделал круг над домом.
Потом второй.
Марфа стояла посреди двора, прикрыв рот ладонью.
Лебедь прошёл совсем низко над крышей.
Издал громкий, протяжный крик.
И полетел на север.
Марфа смотрела ему вслед, пока белая точка не растворилась в небе.
Потом вернулась в дом.
Увидела у печи пустую миску.
И заплакала.
Не из-за лебедя.
Не только из-за него.
Она вдруг поняла, сколько всего провожала в своей жизни.
Родителей.
Мужа.
Сына.
Молодость.
Силы.
А теперь — ещё одну живую душу, которая несколько месяцев была рядом.
— Правильно, — сказала она пустому дому. — Лети.
Первый месяц она всё ещё заглядывала в баню.
Потом перестала.
Прошло лето.
Зима.
Весной Марфа жила обычной жизнью и почти убедила себя, что история с лебедем закончилась.
Двадцать первого апреля она вышла развешивать бельё.
И услышала крик.
Марфа медленно подняла голову.
Над рекой кружил белый лебедь.
Она даже не сразу позволила себе поверить.
Птица села на воду.
Поплыла к берегу.
Вышла.
И направилась к дому.
У Марфы задрожали руки.
— Буран?
Лебедь остановился.
Наклонил голову.
Марфа протянула ладонь.
Он сделал последние два шага и осторожно коснулся её пальцев клювом.
Марфа засмеялась и одновременно заплакала.
— Да ты что…
Буран стоял рядом.
— Ты вернулся?
Она погладила его по шее.
— Ко мне вернулся?
С того дня началось то, чему в деревне сначала никто не верил.
Каждую весну Буран возвращался.
Не приблизительно.
Не «где-то в этих местах».
Он прилетал именно к Марфиному дому.
Иногда в середине апреля.
Иногда позже.
Однажды после холодной весны — в начале мая.
Но прилетал.
Марфа научилась узнавать его ещё в небе.
— Вон мой идёт, — говорила она.
Соседи смеялись:
— У тебя уже и лебедь свой?
— А что? У вас коты свои. У меня лебедь.
Летом Буран жил на реке.
Потом исчезал.
Весной возвращался.
Так прошло семь лет.
За это время Марфа стала заметно слабее.
Продала кур.
Перестала сажать картошку.
Ходила с палкой.
Илья всё чаще говорил:
— Мам, переезжай к нам.
— Не поеду.
— Почему?
— Здесь мой дом.
— Дом можно продать.
— Дом продать можно. Домой продать нельзя.
Илья сердился.
— Ты там одна!
Марфа смотрела в окно на реку.
— Не совсем.
На восьмой год Буран опоздал.
Неделю.
Потом две.
Марфа ходила на берег утром и вечером.
Майская черёмуха уже отцветала.
Птицы с юга давно вернулись.
Только Бурана не было.