— Детям сам скажешь?
— Потом.
— Нет. Сейчас.
— Не начинай.
— Сам. Им. Скажешь.
Роман помолчал.
А потом произнёс то, что окончательно убило в ней всё:
— Они привыкнут.
Через двадцать минут его машина выехала со двора.
Девятилетний Саша стоял у окна и смотрел вслед.
Пятнадцатилетняя Лера заперлась в комнате.
Алина села за кухонный стол.
И только тогда заметила на нём три тарелки.
Четвёртую она ещё не успела поставить.
Через два дня об этом знала вся деревня.
Через неделю появились версии.
Через месяц — советы.
— Подай на алименты.
— Найди другого.
— Вернётся ещё.
— Все они возвращаются.
— А ты сама виновата, надо было мужика держать.
Последнюю фразу сказала женщина, чей собственный муж двадцать лет пил и спал в сарае.
Алина посмотрела на неё и впервые за долгое время рассмеялась.
После этого советчиков стало меньше.
Егор узнал новость от соседки.
И в тот вечер впервые признался себе:
он ждал этого.
Не хотел её боли.
Не желал ей несчастья.
Но ждал момента, когда рядом с ней освободится место.
От этого признания стало мерзко.
И всё же где-то глубоко внутри вместе со стыдом жила надежда.
Он выдержал два месяца.
Не подходил.
Не звонил.
Не предлагал помощь.
Считал, что даёт Алине время.
Но каждый день представлял одну и ту же картину.
Он приходит.
Она открывает дверь.
Он говорит:
«Я всегда тебя любил».
Она сначала молчит.
Потом плачет.
А потом понимает, что всё это время настоящий мужчина был рядом.
В этой придуманной сцене Егор выглядел почти героем.
Это должно было его насторожить.
Но не насторожило.
В декабре он купил Саше конструктор.
Лере — хорошие беспроводные наушники.
Алине — шерстяной платок.
Потом увидел в магазине маленькую коробочку с серьгами.
Постоял возле витрины минут пять.
И тоже купил.
Дома сложил всё в большой пакет.
Утром побрился.
Надел новую рубашку.
И пошёл к ней.
Когда Алина открыла дверь, Егор едва узнал её.
Она похудела.
Волосы были собраны кое-как.
Под глазами — тёмные круги.
Но было в ней и что-то новое.
Будто из человека вынули страх.
— Егор?
— Привет.
Она посмотрела на пакет.
Потом снова на него.
— Что-то случилось?
— Нет. Поговорить хотел.
Алина несколько секунд молчала.
— Ну говори.
Он рассчитывал, что она пригласит его в дом.
Не пригласила.
Егор вдруг почувствовал себя школьником у доски.
Все слова, которые он репетировал, исчезли.
Осталась только правда.
И он сказал:
— Алина, я тебя люблю.
Она не изменилась в лице.
— Давно.
Молчание.
— Десять лет, — добавил он.
На этот раз в её глазах что-то мелькнуло.
— Десять?
— С той свадьбы.
Алина медленно прислонилась плечом к дверному косяку.
Егор торопился.
— Я никогда не лез между вами. Ты знаешь. Никогда ничего плохого про Романа тебе не говорил. Потому что уважал тебя. Но теперь ты свободна. И я подумал…
Он поднял пакет.
— Я могу быть рядом. Сашку приму как родного. И Леру. Вам ни в чём нуждаться не придётся. Я дом могу достроить, машину поменять. Если хочешь, вообще уедем отсюда. Я всё сделаю.
Он ожидал чего угодно.
Слёз.
Улыбки.
Смущения.
Но Алина вдруг спросила:
— А ты рад?
— Чему?
— Что Роман ушёл.
Егор замер.
— Нет.
— Совсем?
— Алина…
— Ответь.
Он посмотрел ей в глаза.
И не смог солгать.
Она поняла раньше, чем он произнёс хоть слово.
— Понятно, — сказала она.
— Я не хотел, чтобы тебе было плохо.
— Но хотел, чтобы освободилось место.
— Это другое.
— Правда?
Алина усмехнулась.
Только в этой усмешке не было веселья.
— Представляю, как ты десять лет на меня смотрел.
— Не говори так.
— А как говорить?
Она сделала шаг к нему.
— Пока я пыталась сохранить семью, ты ждал. Пока я ночами думала, где мой муж, ты ждал. Пока я детям врала, что папа задерживается на работе, ты тоже ждал.
— Я тебя любил!
— Может быть.
Её голос вдруг стал тихим.
— Только знаешь, что самое страшное?
Егор молчал.
— Ты пришёл не тогда, когда мне было плохо. Ты пришёл, когда решил, что настала твоя очередь.
Эта фраза ударила сильнее пощёчины.
— Неправда.
— Посмотри на себя.
Она кивнула на его рубашку.
На пакет.
На аккуратно начищенные ботинки.
— Ты готовился не помочь мне, Егор. Ты готовился получить меня.
Он побледнел.
— Я ничего от тебя не требую.
— Тогда зачем серьги?