— Не долго Олесе здесь осталось.
Тряпка выпала из моей руки.
Я стояла на балконе за плотной шторой и несколько секунд не могла пошевелиться.
В гостиной звякнула чашка.
— В каком смысле — недолго? — переспросила соседка.
Свекровь усмехнулась.
— В самом прямом. Артём устал. Вчера сам мне сказал.
— От жены?
3
— А от кого же ещё?
Я прижала ладонь ко рту.
Сердце колотилось так сильно, что мне казалось — его услышат через стену.
А Валентина Павловна продолжала:
— Я давно говорила: не пара она ему. Три года женаты, а толку? То работать ей тяжело, то настроение плохое, то море ей подавай. А теперь ещё и квартиру считает своей.
— Так квартира же Артёма? — спросила другая женщина.
— По документам — да.
Свекровь выдержала паузу.
— Но кому она на самом деле принадлежит, я лучше знаю.
Я медленно опустилась на табурет.
За шторой было душно.
Пахло моющим средством и апельсиновыми корками.
А мне вдруг стало холодно.
— А внучка? — спросила кто-то.
— Полину никто не бросит. Артём будет видеть дочь.
Голос Валентины Павловны стал твёрдым.
— А вот Олесе здесь жить не дам. Пусть к своей матери едет. Там однушка есть. Перебьётся.
И потом она произнесла фразу, которую я ещё долго слышала по ночам:
— Эта квартира должна остаться в нашей семье.
Я смотрела на собственные мокрые руки и пыталась понять:
а я тогда кто?
Не семья?
Мне было тридцать два.
Артёму — тридцать пять.
Нашей дочери Полине недавно исполнилось пять.
Мы жили в просторной трёхкомнатной квартире, которую Артём получил в наследство от бабушки.
Когда мы въехали, там были старые обои, продавленный диван и линолеум, помнивший девяностые.
Ремонт мы делали вместе.
Вернее, деньги вкладывали вместе.
А большую часть работы — я.
Я выбирала мебель.
Искала мастеров.
Рисовала кухню.
Шила те самые шторы.
Три года превращала чужую старую квартиру в дом.
И всё это время Валентина Павловна входила без звонка.
У неё был ключ.
— Я же мать.
Так она объясняла всё.
Почему приходит утром.
Почему переставляет банки на моей кухне.
Почему проверяет холодильник.
Почему говорит дочери:
— Мама опять купила ерунду, бабушка тебе нормальную еду приготовит.
Почему однажды выбросила мою вазу, потому что та «не вписывалась».
Артём всегда отвечал одинаково:
— Олеся, ну это мама. Не обращай внимания.
Я не обращала.
До того дня за шторой.
Тряпка соскользнула с табурета и шлёпнулась на пол.
В гостиной наступила тишина.
— Кажется, она дома, — прошептала одна из женщин.
Штора дёрнулась.
Свекровь появилась в проёме.
— Ты чего тут?
— Пол мою.
Она внимательно посмотрела на меня.
— Давно?
— Минут двадцать.
В её глазах что-то мелькнуло.
— А-а.
И ушла.
Я осталась сидеть.
Потом достала телефон.
Открыла переписку с Артёмом.
Хотела написать:
«Ты правда собираешься со мной разводиться?»
И остановилась.
Нет.
Так нельзя.
Сначала я хотела услышать это от него в глаза.
Вечером Полина принесла из садика рисунок.
Три фигурки.
Мама.
Папа.
Она.
Все держатся за руки.
— Это наша семья, — сказала дочь.
Я улыбнулась.
— Красивая.
— А бабушку я не нарисовала.
— Почему?
Полина пожала плечами.
— Она сказала, что живёт здесь главная. А воспитательница сказала рисовать тех, кто живёт дома.
У меня внутри неприятно кольнуло.
— Бабушка так сказала?
— Да.
Дети иногда вытаскивают наружу то, что взрослые тщательно прячут.
Артём пришёл поздно.
Усталый.
Раздражённый.
С порога спросил:
— Есть что-нибудь поесть?
Я поставила перед ним ужин.
Села напротив.
— Ты вчера матери звонил?
— Звонил.
— Что говорил?
— Господи, Олеся, что за допрос?
— Просто ответь.
Он вздохнул.
— Сказал, что задолбался.
— От меня?
Вилка замерла.
— Что?
— Ты сказал ей, что устал от нашего брака?
— Ты с ума сошла?
— Ответь.
— Нет!
Он отложил вилку.
— Я сказал, что устал от работы. У нас проект горит, начальник уже неделю мозг выносит.
Я смотрела на него.
— А твоя мама сегодня сообщила двум соседкам, что ты собираешься со мной разводиться.
Артём сначала усмехнулся.
Потом увидел моё лицо.
— Серьёзно?
— Очень.
— Что ещё?
— Что после развода я с Полиной съеду к своей матери. Потому что квартира «должна остаться в семье».
Он медленно провёл ладонями по лицу.
— Господи…
— Артём, а я кто?
— В смысле?
— Я — семья?
Он сразу поднял глаза.
— Конечно.
— Тогда почему твоя мать говорит обо мне как о временной квартирантке?
Он не ответил.
— И ещё.
Я подалась вперёд.
— Квартира точно твоя?
— Конечно.
— Не её?
— Нет. Бабушка завещала мне. Я вступил в наследство два года назад.
— А она может ей распоряжаться?
— Нет.
Я кивнула.
— Тогда завтра ты ей это объяснишь.
Он посмотрел на меня.
— Вместе.