Екатерина Сергеевна ждала меня возле учительской.
Увидев меня, сразу обняла.
Я сначала напряглась.
Потом позволила.
— Простите, — сказала она.
— За что?
— За то, что звоню только сейчас.
— Вы же только сегодня нашли.
Учительница покачала головой.
— Не совсем.
Я отстранилась.
— Что значит «не совсем»?
Она замялась.
— Пойдёмте.
Мы спустились на первый этаж.
Шкафчики стояли вдоль стены возле раздевалки.
Синий металл.
Ободранные наклейки.
Надписи маркером.
Машин был номер 47.
Я сразу вспомнила.
Она выбрала его потому, что сказала:
— Четыре плюс семь — одиннадцать. Моё счастливое число.
Екатерина Сергеевна открыла дверцу.
Внутри почти ничего не осталось.
Несколько тетрадей.
Засохший зелёный маркер.
Фотография класса.
И небольшой жёлтый конверт.
На нём Машиным почерком:
«Маме. Только маме».
У меня задрожали руки.
Я провела пальцем по буквам.
Моя дочь держала этот конверт.
Прижимала ручку к бумаге.
Думала обо мне.
Когда ещё была жива.
— Почему вы сказали «не совсем»? — спросила я.
Учительница посмотрела на меня.
— Потому что месяца за два до того, как Маша перестала ходить в школу, она попросила меня не трогать шкафчик до конца учебного года.
— Почему?
— Сказала: «Там мама потом кое-что найдёт».
Я резко подняла голову.
— Вы знали?
— Нет. Я подумала, что речь о каких-то фотографиях или дневнике.
Мне стало трудно дышать.
— Почему вы мне не сказали после…
Я не смогла закончить.
— Потому что Маша попросила.
— Что именно?
Учительница достала из кармана сложенный листок.
— Она оставила его мне.
Я развернула.
«Екатерина Сергеевна, пожалуйста, не звоните маме сразу. Она сначала вообще никого слышать не сможет. Подождите. Вы поймёте когда. А потом отдайте ей жёлтый конверт. Спасибо, что не поставили мне двойку за сочинение про Чехова. Я всё равно считаю, что он слишком грустный».
Я засмеялась.
И тут же заплакала.
Первый настоящий смех за четыре месяца.
Он прорвался сквозь слёзы так неожиданно, что я испугалась сама себя.
Точно Маша на секунду вошла в этот коридор.
Со своим вредным характером.
Со своими шуточками.
Живая.
В конверте лежал ключ.
И записка.
Всего пять строк.
**«Мам.
Если ты это читаешь, значит, Екатерина Сергеевна решила, что ты уже можешь встать с кровати и не убить человека за вопрос “как ты держишься”.
Ключ от бокса № 18.
Адрес сзади.
И позвони тёте Оле.
Не ругай её.
Это важно.
Маша».**
Я перечитала трижды.
Потом достала телефон.
Ольга ответила после первого гудка.
— Наташа?
— Ты знала?
Тишина.
— Наташ…
— Ты знала?!
Она заплакала.
— Да.
— Что вы сделали?
— Я не могу объяснить по телефону.
— Тогда приезжай.
Бокс находился в небольшом складском комплексе на окраине города.
Всю дорогу Ольга сидела рядом со мной молча.
Я была настолько зла, что даже не могла на неё смотреть.
— Как долго? — спросила я наконец.
— Около пяти месяцев.
— Пяти?
— Да.
— Пока она лечилась?
— Да.
— И ты мне ничего не сказала?
— Она запретила.
Я повернулась.
— Ей было четырнадцать!
— Знаю.
— Я её мать!
— Именно поэтому она боялась тебе сказать.
— Что сказать?
Ольга смотрела в окно.
— Что готовится умереть.
Эти слова словно ударили меня в грудь.
— Не говори так.
— Наташ…
— Не говори!
— Но это правда.
Я отвернулась.
За окном мелькали серые дома.
— Она знала?
— Знала.
— Насколько?
Ольга вытерла слёзы.
— Почти всё.
Я закрыла лицо руками.
Внутри что-то рушилось.
Все наши улыбки.
Все «лечимся дальше».
Все планы на лето.
Получалось, Маша понимала.
И молчала ради меня.
Бокс № 18 был совсем маленьким.
Я вставила ключ.
Повернула.
Дверь открылась.
Внутри стояли коробки.
Шесть больших и одна маленькая.
На каждой — надпись Машиным почерком.
«Когда не можешь встать с кровати».
«Когда впервые засмеёшься и потом будешь чувствовать себя виноватой».
«На твой день рождения».
«На мой день рождения».
«Когда тебе станет очень одиноко».
«Когда захочешь всё выбросить».
И последняя:
«Открыть самой последней. Даже если очень хочется. Я тебя знаю».
Я медленно села прямо на бетонный пол.
— Господи…
Ольга опустилась рядом.
— Она сама всё придумала.
— Что здесь?
— Я знаю не всё.
— Ты помогала ей!
— Помогала перевозить. Покупала коробки. Иногда снимала видео. Но письма она писала сама.
Я смотрела на десятки конвертов.
— Зачем?
Ольга всхлипнула.
— Потому что больше всего Маша боялась не умереть.
Я посмотрела на сестру.
— А чего?
— Что после неё умрёшь ты.
Первой я открыла коробку:
«Когда не можешь встать с кровати».
Сверху лежала пачка печенья.
Моего любимого.
Я сразу заплакала.
Под ней — письмо.
**«Мам, если ты лежишь и смотришь в потолок, то план такой: