- Сядь.
- Поставь ноги на пол.
- Выпей воды.
- Открой окно.
- Съешь хоть что-нибудь.
Не надо сегодня быть счастливой.
Просто проживи сегодняшний день.
Завтра разберёмся с завтрашним.
P.S. Если ты сказала “не хочу есть”, знай: я так и знала. Поэтому печенье.
P.P.S. Да, я командую тобой даже отсюда».**
Я прижала письмо к груди.
Мне казалось, я слышу её голос.
— Глупая девочка, — прошептала я. — Господи, какая же ты глупая…
Но улыбалась сквозь слёзы.
В коробке «Когда впервые засмеёшься» лежало другое письмо.
**«Не смей чувствовать себя виноватой.
Если ты засмеялась, это не значит, что ты меня забыла.
Я вообще-то была очень смешная, поэтому логично, что после меня люди продолжают смеяться.
И да: если тебе когда-нибудь станет хорошо без меня — это не предательство.
Это как раз то, чего я хочу».**
Я не смогла дочитать сразу.
Плакала минут десять.
Потом продолжила.
**«Ты постоянно говорила, что дала мне жизнь.
Теперь моя очередь.
Я не могу дать тебе новую.
Но могу попросить тебя не выбрасывать старую».**
Домой я вернулась с первой коробкой.
Остальные оставила.
Маша явно хотела, чтобы я открывала их постепенно.
И впервые за четыре месяца я подчинилась дочери не из страха потерять память о ней.
А потому что доверяла ей.
На следующий день я убрала её кружку с кухонного стола.
Не выбросила.
Поставила в шкаф.
Потом сняла куртку с крючка.
Прижала к лицу.
Поплакала.
И сложила в коробку.
Это заняло три часа.
Но вечером прихожая впервые выглядела не так, словно Маша вот-вот вернётся из школы.
Мне было страшно.
Но где-то внутри я услышала её:
«Просто проживи сегодняшний день».
Коробки открывались месяцами.
В одной была флешка с видео.
Маша сидела на кровати в больнице.
В шапочке, потому что волосы почти выпали.
— Мам, если ты это смотришь, значит, скорее всего, опять делаешь вид, что всё нормально.
Она закатила глаза.
— Перестань.
Я засмеялась.
— Ты имеешь право злиться. На врачей. На меня. На Бога. На весь мир. Только не поселяйся в этой злости навсегда. Там ужасный район.
В другой коробке лежал список:
«Люди, которым можно звонить, даже если ты уверена, что мешаешь».
Первой была Ольга.
Второй — наша соседка.
Третьей — Екатерина Сергеевна.
Четвёртым оказался врач из больницы.
А напротив моего собственного имени Маша написала:
«И самой себе тоже иногда можно доверять».
Самой тяжёлой была коробка «На мой день рождения».
Первый Машин день рождения без Маши.
Ей исполнилось бы пятнадцать.
Я весь день просидела на полу в её комнате.
Вечером открыла письмо.
**«Мам.
Не ходи сегодня на кладбище на весь день.
Я серьёзно.
Мне там скучно.
Лучше купи шоколадный торт.
Тот, который ты всегда запрещала мне брать, потому что “слишком сладкий”.
Сегодня разрешаю.
Поставь свечку.
Только не пятнадцать, а то пожар устроишь.
И расскажи кому-нибудь одну смешную историю обо мне.
Пожалуйста, не превращай меня только в девочку, которая заболела и умерла.
Я была не только этим.
Я была человеком.
Я жила.
Помни именно это».**
В тот вечер мы с Ольгой купили торт.
Пришла Екатерина Сергеевна.
Мы зажгли одну свечу.
Сначала плакали.
Потом начали вспоминать Машу.
Как она однажды принесла домой бездомного кота и спрятала в шкафу.
Как в семь лет заявила, что выйдет замуж только за человека, который умеет делать сырники.
Как в школе сказала учителю истории:
— Я не спорю, я просто очень эмоционально уточняю.
Через час мы смеялись.
Я смеялась так сильно, что заболел живот.
А потом вдруг поняла:
Маша снова была с нами.
Не смертью.
Жизнью.
Последнюю коробку я не открывала почти год.
Боялась.
Потому что после неё больше ничего не останется.
Никаких новых писем.
Никаких сюрпризов.
Никакого «потом».
Но однажды утром я проснулась и поняла:
сегодня.
В коробке лежала одна флешка.
И маленькая записка.
**«Мам, это последняя.
Не грусти.
Если всё получилось, дальше ты уже справишься сама».**
Я вставила флешку в ноутбук.
На экране появилась Маша.
Но не больничная.
Видео сняли раньше.
Она сидела в парке.
Волосы ещё были длинными.
Солнце светило ей в лицо.
— Привет, мам.
Она помахала рукой.
Я закрыла рот ладонью.
— Если ты дошла до этой коробки, значит, прошло много времени.
Маша улыбнулась.
— И ты всё ещё здесь.
Пауза.
— Я очень тобой горжусь.
Я расплакалась.
— Теперь самое главное.
Она вдруг стала серьёзной.
— Перестань жить только мной.
Мне стало больно.
— Я знаю, что звучит ужасно. Но послушай.
Она наклонилась ближе к камере.
— Я не хочу быть самым страшным событием твоей жизни.
Я хочу быть твоей дочкой.
Той, которая любила читать ночью под одеялом.
Которая ненавидела манную кашу.
Которая однажды разбила твою вазу и свалила всё на кота.