«К твоим родителям я не поеду. Много чести». Через месяц муж вскрыл конверт и понял, почему я тогда улыбнулась

Конверт порвался у Сергея в руках. Он стоял в прихожей, в одной расстёгнутой перчатке, и перечитывал первую страницу, словно при втором прочтении там могло оказаться чужое имя.

— Ты подала на развод, пока была у матери?

— Да.

— А я думал, ты просто обиделась.

От него пахло морозом. Я машинально потянулась принять его куртку и остановилась. За двадцать три года у меня выработалось столько таких привычек, что одни руки могли рассказать всю историю нашего брака.

За месяц до этого мы стояли в той же прихожей. Только телефон дрожал у меня в руке, а Сергей поправлял перед зеркалом галстук.

Мама позвонила в семь утра. Сказала, что папу увезла скорая. Потом ещё раз сказала: «Лена, его увезли». Лишь с третьей попытки я разобрала слово «инсульт».

— Поедешь со мной? — спросила я Сергея.

3

— Сегодня?

Я кивнула.

— К твоим родителям я не поеду. Много чести.

Он произнёс это почти буднично. Я даже переспросила, будто могла ослышаться дважды за одно утро.

— Мне нужно, чтобы ты просто побыл рядом, — сказала я.

— Лена, у меня работа. И вообще, за двадцать три года твои родители много для нас сделали?

В день, когда мы въехали в нашу квартиру, папа приехал ночным автобусом и один собрал кухню. Сергей собирался ему помочь, но задержался на работе. Мама привезла кастрюлю котлет и старые занавески, потому что на новые у нас уже не осталось денег. Я могла напомнить ему и об этом, и ещё о десятке вещей. Вместо этого я вдруг улыбнулась. Впервые за долгое время мне не захотелось предъявлять доказательства, чтобы он согласился: мои близкие тоже чего-то стоят.

— Хорошо. Я поеду одна.

Сергей взял портфель и ушёл. Я положила в сумку две кофты, зарядку и папины очки. Он оставил их у нас в последний приезд. Я несколько раз собиралась отправить их почтой, но папа смеялся: «Пусть лежат. Будет повод заехать».

На перроне мама — Вера Павловна для всех, кроме нас с папой — ждала меня в старых домашних тапочках. Пока мы шли к такси, она дважды спросила, выключила ли плиту. Я сказала, что позвоню соседке. Только тогда мама посмотрела на свои ноги и тихо сказала:

— А я ведь сапоги приготовила. У самой двери стоят.

В палате папа повернул голову на звук моего голоса. Он открыл рот и несколько секунд пытался что-то сказать. Я наклонилась так близко, что почувствовала запах мыла на его подушке.

— Очки, — выговорил он наконец.

Я достала футляр. Папа узнал его и улыбнулся. И тогда мы с мамой впервые с утра выдохнули.

Первые дни я носила в сумке блокнот с назначениями, а в кармане — конфеты, которые мама покупала и забывала есть. На ночь возвращалась в свою старую комнату. На дверном косяке сохранилась черта, которую папа провёл, когда мне исполнилось тринадцать. Рядом он написал карандашом: «Не вставать на цыпочки». В детстве я жульничала, чтобы скорее дорасти до мамы. Теперь мне было сорок семь, и я всё ещё ловила себя на том, что стараюсь казаться спокойнее, чем есть, чтобы никого дома не расстроить.

Сергей звонил через день. Спрашивал, как отец, выслушивал ответ, а потом переходил к тому, ради чего, кажется, и набирал номер.

— Ты когда обратно?

Поначалу я отвечала: «Посмотрим». А на восьмой день сказала: «Когда смогу».

В тот день папа взял ложку сам. Бульон пролился на салфетку. Он нахмурился и попробовал ещё раз. Мама заметила, как я протянула руку, и легонько коснулась моего запястья. Мы подождали. Когда ложка наконец добралась до рта, папа поднял бровь, будто говорил: «Видали?» Мама засмеялась, а он так на неё посмотрел, что я отвернулась к окну. Мне вдруг стало больно от того, с какой лёгкостью мама радовалась при нём и как старательно я дома прятала даже радость, если у Сергея был тяжёлый день.

На двенадцатый вечер он позвонил, когда я пришивала пуговицу к папиной рубашке. Папа попросил принести именно эту рубашку на выписку, хотя до неё было ещё далеко.

— Мама говорит, соседи спрашивают, где ты. Это уже странно выглядит.

— Что именно?

— Люди могут подумать, что у нас проблемы.

Игла остановилась на полпути.

— Сергей, у нас проблемы.

На том конце стало тихо. Я почти поверила, что он сейчас спросит какие.

— Ты там сидишь, чтобы меня наказать?

Я отрезала нитку зубами.

— Я здесь, потому что у меня болен отец. А про нас я только что ответила.

Через десять минут позвонила свекровь, Нина Андреевна. Она сказала, что в трудные времена жена должна быть рядом с семьёй.

— Я рядом, — сказала я.

Она начала объяснять, что имела в виду другую семью. Я попрощалась и положила трубку.

Наутро, пока мама спала, я позвонила Кате. Мы учились вместе, а теперь она занималась семейными делами. Я собиралась спросить, какие документы понадобятся, если человек решит развестись. Так и сказала: «Если человек решит».

— А ты уже решила? — спросила Катя.

Я посмотрела на подоконник. Мама поставила там папины тапочки сушиться после стирки. Папа ворчал, что в больничных ноги мёрзнут, и она вымыла его любимые к следующему утру.

5