Анну Петровну в посёлке знали все.
Невысокая, сухонькая, всегда в тёмном платке, она жила на самом краю улицы — там, где последние дома заканчивались, а дальше начинались луга, речка и сосновый лес.
Когда-то в этом доме было шумно.
Муж Николай топал тяжёлыми сапогами по половицам, ругался на старую печь и каждую весну обещал перекрыть крышу.
Сын Павел бегал по двору, вечно что-то мастерил, ломал и снова собирал.
Но мужа Анна похоронила рано.
Сердце.
После этого у неё остался только Паша.
3
Она вырастила его сама.
Работала где придётся: на ферме, в магазине, потом почтальоном.
Павел вырос спокойным и крепким.
Он не был разговорчивым.
Но если видел, что мать тащит воду, молча забирал вёдра.
Если замечал протекающую крышу, лез наверх.
Если Анна садилась вечером за стол, уставшая после работы, он ставил перед ней чай.
— Мам, сиди. Я сам.
После армии Павел неожиданно решил остаться на службе.
— Зачем тебе это? — спросила Анна.
— Моё это.
— А дома?
— Дом никуда не денется.
Он улыбнулся.
— Ты же меня дождёшься?
Она тогда легонько ударила его полотенцем.
— Глупый. А куда я денусь?
Через несколько лет его отправили на Северный Кавказ.
Анна провожала сына на маленьком вокзале.
Он был в форме, с дорожной сумкой через плечо.
Улыбался.
Будто ехал не туда, где стреляют, а в обычную командировку.
— Мам, не накручивай себя.
— Я и не накручиваю.
— По глазам вижу.
Она поправила ему воротник.
— Вернись только.
Павел накрыл её руки своими.
— Вернусь.
— Обещаешь?
Он улыбнулся.
— Обещаю.
Она запомнила это слово.
Потому что следующие десять лет жила внутри него.
Первые месяцы Павел ещё звонил.
Редко.
Связь была плохой.
Иногда в трубке шумело так, что она различала только отдельные слова.
— Мам… нормально… жив… не переживай…
— Паша, когда домой?
— Скоро.
— Ты ешь хоть?
Он смеялся.
— Конечно ем.
— Врёшь.
— Ну немножко.
Последний звонок был зимой.
— Мам, у нас несколько дней связи может не быть.
— Почему?
— Работа.
— Какая работа?
— Такая.
— Павел…
— Всё хорошо.
Он немного помолчал.
— Ты только жди.
— Я жду.
— Я знаю.
Больше его голоса она не слышала.
Сначала Анна не испугалась.
Три дня.
Неделя.
Две.
Потом пошла на почту.
Ничего.
Поехала в военкомат.
Там попросили подождать.
Через месяц ей сказали:
— Ваш сын числится пропавшим без вести.
— Что это значит?
Молодой офицер отвёл глаза.
— Это значит, что подтверждённых данных нет.
— Он погиб?
— Мы этого не говорили.
— Тогда он жив.
Офицер промолчал.
Для Анны этого было достаточно.
Она вернулась домой и поставила на стол две тарелки.
Одну себе.
Одну Павлу.
С этого дня так было всегда.
Соседка Зинаида однажды заметила:
— Ань, зачем ты вторую ставишь?
— Паша придёт голодный.
— Когда?
— Когда сможет.
Первый год ей сочувствовали.
На второй всё ещё спрашивали новости.
На третий перестали спрашивать.
На четвёртый некоторые начали говорить:
— Ань, может, хватит себя мучить?
Она отвечала:
— А я не мучаю.
— Ты ждёшь человека, которого десять лет…
— Пока не десять.
— Ну сколько можно?
— Столько, сколько понадобится.
Она писала письма.
В части.
В архивы.
В госпитали.
В разные ведомства.
Ответы приходили похожие:
«Сведений нет».
«Местонахождение не установлено».
«Розыск продолжается».
Каждый такой конверт Анна складывала в старую жестяную коробку из-под печенья.
И каждый вечер ставила вторую тарелку.
Иногда ей казалось, что она слышит шаги.
Выходила.
Пусто.
Зимой ветер шевелил калитку.
Она вскакивала.
Пусто.
Однажды ночью кто-то постучал в окно.
Анна выбежала босиком.
Оказалось — ветка яблони.
Она тогда села прямо на крыльце.
И впервые за несколько лет заплакала.
Не потому, что решила, будто сын погиб.
А потому, что устала каждый звук превращать в надежду.
Прошло семь лет.
Потом восемь.
Анна постарела.
Начало шалить сердце.
Колени болели так, что зимой она почти не выходила со двора.
Но вторую тарелку продолжала ставить.
На девятый год приехал двоюродный брат Павла.
Поставил на стол бутылку.
Долго молчал.
Потом сказал:
— Тёть Ань, надо отпустить.
Она посмотрела на него.
— Кого?
— Пашку.
— А он просил?
Мужчина растерялся.
— Ну… нет.
— Тогда зачем я его отпускать буду?
— Но жить-то надо.
— Я живу.
— Ты десять лет ждёшь.
Анна тихо сказала:
— Девять лет и семь месяцев.
После этого он больше не спорил.
На десятый год изменилось что-то совсем маленькое.
Анна перестала каждый день выходить к дороге.
Сначала из-за коленей.
Потом потому, что поняла: если сын вернётся, дорогу домой он и без неё найдёт.
Она стала сидеть возле окна.
Потом перестала и это.
Не потому, что больше не верила.