Звук пощёчины оказался таким резким, что зазвенели чашки в старом кухонном шкафу.
— Я сказал, отдай деньги! — закричал Максим, тяжело дыша. — Они мне нужны сегодня! Не завтра, не через неделю, а сейчас!
Галина Петровна пошатнулась, ухватилась за край стола и медленно опустилась на стул. Она не закричала. Даже не попыталась защититься. Только приложила дрожащую ладонь к щеке и посмотрела на сына так, словно перед ней стоял совершенно незнакомый человек.
Ей было шестьдесят два года.
За свою жизнь она пережила немало: голодные девяностые, болезни, тяжёлую работу на ферме, бессонные ночи возле больничной кровати единственного ребёнка. Но никогда прежде ей не приходилось бояться собственного сына.
— Максимушка… — едва слышно произнесла она. — Что же ты делаешь?
— Хватит меня так называть! — рявкнул он. — Мне тридцать лет! Я не мальчик!
Он вырвал из её рук коричневый конверт.
3
Внутри лежали двести восемьдесят тысяч рублей.
Эти деньги родители собирали почти шесть лет. Отец откладывал с каждой подработки, мать продавала на рынке домашний сыр, яйца и варенье. Они собирались заменить протекающую крышу, купить новый котёл и оставить немного на лекарства.
Но Максим считал иначе.
— Вы всё равно эти деньги на старости потратите! — бросил он. — А у меня жизнь рушится! Мне люди угрожают!
Он сунул конверт во внутренний карман куртки.
И именно в эту секунду за его спиной раздался тихий голос:
— Положи деньги на стол.
Максим обернулся.
В дверях стоял отец.
Павел Андреевич, человек с широкими плечами и седыми волосами, всю жизнь проработавший механиком в лесном хозяйстве, смотрел не на сына.
Он смотрел на жену.
На её побелевшие губы.
На красный след, проступавший на щеке.
На руки, которыми она пыталась скрыть слёзы.
— Павел… — прошептала Галина. — Только не надо ссориться. Он не хотел…
Отец медленно снял рабочие рукавицы.
Положил их на подоконник.
Затем подошёл к жене, присел перед ней и осторожно взял её за руку.
— Больно?
— Ничего, пройдёт…
— Я не спросил, пройдёт ли. Я спросил, больно?
Галина опустила голову.
— Больно, Паша.
Павел Андреевич закрыл глаза.
Всего на мгновение.
А когда открыл, Максим впервые в жизни увидел на лице отца то, чего боялся сильнее любого гнева.
Разочарование.
— Батя, только не начинай, — нервно усмехнулся Максим. — Мама сама вцепилась в конверт. Я её случайно задел.
— Случайно?
— Ну да!
— Тогда почему ты даже не спросил, как она себя чувствует?
Максим замолчал.
— Я тебя спрашиваю, сын.
— Потому что сейчас не до этого! Ты вообще понимаешь, что происходит?!
Отец выпрямился.
— Понимаю. Мой сын ударил мою жену и забрал деньги, которые она заработала своими руками.
— Да это и мои деньги тоже! Вы же обещали помочь!
— Помочь — не значит позволить себя грабить.
— Ты ничего не понимаешь!
Павел Андреевич неожиданно кивнул.
— Возможно. Тогда садись и объясняй.
Максим растерялся.
Он ожидал удара, крика, угроз, скандала, после которого можно было бы хлопнуть дверью и обвинить отца в жестокости.
Но отец пододвинул стул.
— Садись.
— Мне некогда.
— А матери было когда растить тебя? Садись, Максим.
Парень неохотно опустился на стул.
Отец сел напротив.
— Сколько должен?
— Какая разница?
— Сколько?
— Четыреста двадцать тысяч.
Галина тихо ахнула.
— Господи… Сынок…
— Мама, не начинай!
Павел поднял ладонь.
— Кому?
— Одним людям в городе.
— За что?
Максим отвернулся.
— В бизнес вложился.
— В какой?
Ответа не последовало.
За окном шумел мартовский ветер. По стеклу стекали капли растаявшего снега. На плите тихонько кипел чайник.
Наконец Максим выдавил:
— Сначала ставки. Потом пытался отыграться. Потом занял деньги. А когда начал проигрывать ещё больше, взял новый долг.
Галина прижала руку к груди.
— Максимушка, почему ты нам не сказал?
— Потому что вы бы начали читать нравоучения!
— А сейчас ты думаешь, что мы должны отдать всё и молчать? — спросил отец.
— Я верну!
— Когда?
— Не знаю!
— Вот теперь мы начали говорить правду.
Максим сжал кулаки.
— Если ты не поможешь, мне конец.
Павел Андреевич долго смотрел на него.
— Знаешь, что самое страшное, сын?
— Что?
— Не твои долги. Не проигранные деньги. Даже не то, что ты солгал нам. Самое страшное — ты решил, что твоя беда даёт тебе право причинять боль матери.
— Я сорвался!
— Человек может сорваться на крик. Может разбить чашку. Может уйти, чтобы остыть. Но когда он поднимает руку на того, кто слабее, он делает выбор.
Максим отвернулся к окну.
— И что теперь? Выгонишь меня?
— Сначала ты вернёшь конверт.
Парень несколько секунд колебался, потом достал деньги и бросил их на стол.
Отец не притронулся к конверту.
— Не мне. Матери отдай.
Максим молча передвинул его к Галине.
Она не взяла.
Её руки продолжали дрожать.
И это почему-то испугало сына сильнее всего.