Людмила умерла в феврале.
Просто легла спать — и не проснулась.
Вечером ещё ругала Геннадия за то, что он опять оставил кружку на подоконнике.
— Гена, ну сколько можно? Кольцо останется.
— Утром вытру.
— Знаю я твоё «утром».
Она улыбнулась.
Он тоже.
3
Это были последние слова, которыми они обменялись.
Утром Геннадий проснулся от странной тишины.
Сначала даже не понял, что не так.
Потом повернулся.
— Люд?
Она лежала к нему спиной.
— Людмила.
Он коснулся её плеча.
И сразу отдёрнул руку.
Холодное.
Настолько холодное, что всё внутри него оборвалось раньше, чем разум успел понять.
— Люда…
Он тряс её.
Звал.
Прижимал ладонь к щеке.
Потом к шее.
Потом снова к щеке.
Словно если повторить достаточно раз, тело вдруг согреется.
Не согрелось.
Скорая ехала из районного центра почти два часа.
Метель заметала дорогу.
Молодой фельдшер потом долго что-то объяснял:
сердце.
Тромб.
Мгновенная смерть.
Не мучилась.
Геннадий слушал.
И ничего не слышал.
Ему было пятьдесят два.
Людмиле — сорок девять.
Они прожили вместе двадцать девять лет.
Дети выросли.
Дочь Света жила в городе.
Сын Андрей недавно женился.
А они с Людмилой всё откладывали жизнь «для себя».
Весной собирались поменять забор.
Летом — впервые съездить к морю.
Людмила никогда не видела море.
— Вот дети встанут на ноги, тогда и поедем, — говорила она.
Дети встали.
А она не успела.
На похоронах Геннадий не плакал.
Стоял возле могилы, пока снег набивался за воротник.
Соседи говорили:
— Держись, Гена.
— Хорошая женщина была.
— Царствие небесное.
Он кивал.
Смотрел, как на крышку гроба падают комья земли.
И думал только об одном:
как можно закопать человека, который вчера утром жарил тебе сырники?
После кладбища собрались дома.
Столы ломились.
Салаты.
Картошка.
Соленья.
Водка.
Кто-то налил Геннадию.
— Помяни.
Он выпил.
Обожгло горло.
Через несколько минут внутри стало чуть тише.
Налили вторую.
Тишины стало больше.
После третьей Геннадий впервые за три дня перестал видеть перед собой холодное Людмилино лицо.
И тогда он запомнил:
вот как можно не чувствовать.
Это оказалось страшным открытием.
Первое время он пил только вечером.
Потом начал днём.
Потом утро тоже перестало казаться неправильным временем.
— Гена, остановись, — говорила соседка Антонина Ивановна.
Она дружила с Людмилой ещё со школы.
Приносила суп.
Пироги.
Иногда просто садилась напротив.
— Она бы тебя сейчас полотенцем отходила.
Геннадий усмехался.
— Нету её.
— Нету.
— Тогда не говори, чего она хотела.
— А я знаю.
— Не знаешь.
— Знаю. Она хотела жить.
Он резко вставал.
— Уходи, Тонь.
— Гена…
— Уходи!
Антонина уходила.
На следующий день приходила снова.
Потом стала приходить реже.
Люди устают спасать того, кто сам идёт ко дну.
Дом начал умирать вместе с хозяином.
Сначала перегорела лампочка на кухне.
Геннадий не поменял.
Потом потёк кран.
Он подставил таз.
Потом завалился кусок забора.
Пусть лежит.
К весне двор зарос.
Летом трава стояла почти по пояс.
Осенью протекла крыша.
Он поставил ведро.
Когда-то Геннадий мог починить всё.
Работал механиком.
Двигатель слушал как врач сердце.
По звуку понимал, где проблема.
А теперь не мог заставить себя закрутить два винта.
Через год его уволили.
Начальник вызвал в кабинет.
Долго мялся.
— Ген, ты специалист хороший.
— Ну.
— Но ты уже две недели нормально не выходишь.
Геннадий молчал.
— Я не могу тебя держать.
— Не держи.
— Может, лечиться?
Геннадий встал.
— От чего?
Начальник опустил глаза.
— Сам знаешь.
В тот вечер Геннадий напился так, что его нашли в канаве возле автобусной остановки.
Дочь приехала через несколько дней.
Светлана вошла в дом и замерла.
Она выросла здесь.
Помнила чистые занавески.
Мамины герани.
Запах пирогов.
Отцовские инструменты, которые всегда висели ровным рядом.
Теперь пахло сыростью, перегаром и чем-то старым.
Геннадий сидел за столом.
Небритый.
Осунувшийся.
Перед ним стояла бутылка.
— Пап.
Он поднял глаза.
— Светка?
Она заплакала сразу.
— Господи, папа…
— Чего?
— Посмотри на себя.
— Смотрю каждый день.
— Поехали со мной.
— Куда?
— В город.
— Зачем?
— Лечиться.
Он рассмеялся.
— Я не больной.
— Ты убиваешь себя!
— А тебе какая разница?
Светлана словно получила пощёчину.
— Какая разница?
— У тебя семья.
Работа.
Живи.
— А ты?
Геннадий посмотрел в сторону окна.
— А я уже пожил.
Дочь подошла.
— Мама умерла, пап.
Он вздрогнул.
— Не говори.
— Умерла.
— Я сказал — не говори!
— А ты жив!
Геннадий ударил кулаком по столу.
— НЕТ!
Бутылка подпрыгнула.
Светлана отшатнулась.
— Меня тоже нет! Поняла? Нет!