Когда после похорон за последним гостем закрылась калитка, Людмила медленно вернулась в дом.
На столе остались тарелки с недоеденными пирогами.
В вазе завяли гвоздики.
В прихожей ещё пахло мокрыми пальто, табаком и чужими духами.
А в комнате, где сорок лет стояло кресло её мужа, было пусто.
Людмила остановилась.
Посмотрела на кресло.
Потом на старые часы.
3
Потом на фотографию покойного мужа, которую сыновья поставили возле окна и перевязали чёрной лентой.
И неожиданно произнесла:
— Наконец-то…
Сама испугалась собственного голоса.
Будто кто-то другой сказал эти слова.
Она быстро прикрыла рот ладонью.
— Господи… прости.
Но облегчение никуда не исчезло.
Наоборот.
Впервые за сорок лет Людмиле показалось, что в доме стало достаточно воздуха.
И именно это пугало её больше всего.
Потому что её муж Виктор Андреевич считался хорошим человеком.
Он не пил.
Не бил её.
Не пропадал по чужим женщинам.
Всегда приносил зарплату.
Вырастил двух сыновей.
Починил дом.
Посадил сад.
Каждую осень заготавливал дрова.
На похоронах люди повторяли одно и то же:
— Хороший мужик был.
— Таких сейчас мало.
— Повезло тебе, Люда, сорок лет с таким человеком прожила.
Она кивала.
И молчала.
Как молчала почти всю жизнь.
Только никто не знал одного.
За сорок лет совместной жизни Людмила ни разу не сказала Виктору:
«Я тебя люблю».
Он ей — тоже.
И самое страшное заключалось в том, что оба прекрасно понимали почему.
Потому что любви между ними никогда не было.
Людмиле был двадцать один год, когда мать впервые заговорила о Викторе.
— Хороший парень.
— Мам, какой парень? Ему почти тридцать.
— Тем более. Мужчина состоявшийся.
Людмила промолчала.
Она работала в районной библиотеке и мечтала совсем о другой жизни.
Хотела поступить в медицинский.
Уехать в город.
Носить белый халат.
Работать с детьми.
У неё даже лежала под матрасом вырезка из газеты с фотографией медицинского института.
Иногда Люда доставала её вечером и представляла:
вот она выходит из большого здания с книгами под мышкой.
Вокруг незнакомый город.
Никто не знает, чья она дочь.
Никто не говорит ей, как правильно жить.
Но отец однажды увидел документы.
— И куда собралась?
— Учиться хочу.
— А мать?
Людмила молчала.
У матери действительно болело сердце.
Отец хромал после производственной травмы.
Младшая сестра ещё училась.
Хозяйство.
Огород.
Куры.
Корова.
— Кто всё это делать будет? — спросил отец.
Через неделю документы Людмила спрятала обратно.
А ещё через месяц в доме появился Виктор.
Высокий.
С аккуратно зачёсанными волосами.
В пиджаке.
С коробкой конфет для матери и бутылкой коньяка для отца.
Работал он в сельской администрации.
Имел собственный дом.
Мотоцикл.
Хорошую зарплату.
По деревенским меркам — мечта, а не жених.
После его ухода мать сказала:
— Соглашайся.
— Я его не люблю.
Мать посмотрела так, будто дочь произнесла что-то глупое.
— Любовь!
И махнула рукой.
— Сегодня есть, завтра нет. А жить на что будешь? Любовью печь топить?
— Но я почти его не знаю.
— Узнаешь.
— Мам…
— Люда, тебе двадцать один. Сколько можно выбирать?
— Я никого не выбираю.
— Вот именно. А хороший мужчина ждать вечно не станет.
Отец сказал ещё проще:
— Виктор человек серьёзный.
И после короткой паузы добавил:
— Мы тебя, конечно, не заставляем.
Это означало именно обратное.
Людмила согласилась.
На свадьбе было больше ста человек.
Два длинных стола во дворе.
Гармонь.
Самогон.
Голубая «Волга» знакомого председателя.
На капоте — кольца и искусственные цветы.
Все смеялись.
Танцевали.
Кричали:
— Горько!
Людмила вставала.
Виктор целовал её.
А она каждый раз закрывала глаза.
Не от нежности.
Чтобы быстрее закончилось.
Поздно ночью, когда гости наконец разошлись, она сидела на краю кровати и теребила край свадебного платья.
Виктор снял пиджак.
Аккуратно повесил его на спинку стула.
Посмотрел на неё.
Людмила ждала хоть каких-то слов.
Может быть:
«Не бойся».
Или:
«Я постараюсь сделать тебя счастливой».
Или хотя бы:
«Ты красивая».
Но Виктор сказал:
— Ну что, хозяйка. Привыкай.
Вот и вся их первая брачная ночь.
Привыкай.
Позже Людмила часто думала, что это слово стало названием всего её брака.
Она привыкала.
К его шагам.
К его привычкам.
К его молчанию.
К тому, что чай должен быть крепким.
К тому, что суп нельзя пересаливать.
К тому, что рубашка утром должна висеть выглаженная.
К тому, что женщина не должна «глупостями голову забивать».