— До утра чтобы его здесь не было.
Михаил даже не посмотрел на жену. Бросил мокрую от снега куртку на лавку, достал из кармана бутылку и тяжело опустился за стол.
— Ты слышала меня, Лида?
У печи поднялся огромный серый зверь.
Он не зарычал.
Не оскалился.
Только посмотрел на мужчину своими жёлтыми глазами.
Михаил замер с бутылкой в руке.
3
Когда-то он смеялся над этим зверем.
Называл его шавкой.
Грозился пристрелить.
Но теперь перед ним стоял уже не щенок.
Перед ним стоял взрослый волк.
— Или я, — процедил Михаил, — или он.
Лидия долго молчала.
Двадцать два года она прожила с этим мужчиной.
Двадцать два года стирала его рубахи, ждала с работы, грела ужины, терпела тяжёлое молчание, потом пьянство, потом крики.
Двадцать два года надеялась, что однажды всё снова станет как раньше.
Она посмотрела на мужа.
Потом опустила ладонь на серую голову волка.
— Гром остаётся.
Михаил медленно поднял глаза.
— Что?
— Я сказала: Гром остаётся.
Наверное, именно в эту секунду закончился их брак.
Хотя на самом деле он закончился гораздо раньше.
Просто Лидия впервые осмелилась это признать.
Когда-то они были счастливы.
Или по крайней мере ей так казалось.
Жили далеко от людей — в старом крепком доме на краю леса. До ближайшего села было почти восемь километров. Летом туда добирались по разбитой грунтовке, зимой дорогу нередко заметало так, что несколько дней никто не мог проехать.
Михаил работал в лесничестве.
Лидия держала хозяйство.
Куры.
Корова.
Картошка.
Небольшой сад.
Им не хватало только одного.
Детского смеха.
Первые два года они не переживали.
Потом начали ждать.
Потом считать месяцы.
Потом ездить по врачам.
Потом — по разным врачам.
А потом врачи сказали то, что оказалось страшнее любого диагноза:
— Причины мы не видим. Такое бывает.
Лидия вышла из кабинета, села на лавку в больничном коридоре и заплакала.
Михаил тогда обнял её.
— Значит, будем вдвоём, — сказал он. — Мне кроме тебя никто не нужен.
Она запомнила эти слова на всю жизнь.
Потому что спустя несколько лет человек, который их произнёс, почти исчез.
Сначала Михаил выпивал после тяжёлой смены.
Потом по выходным.
Потом без повода.
Потом поводом стало само утро.
Лидия спорила.
Уговаривала.
Плакала.
Молчала.
Прятала бутылки.
Он находил новые.
Однажды она перестала спорить.
Просто каждый вечер зажигала лампадку перед старой бабушкиной иконой и просила:
— Господи, верни мне прежнего Мишу.
Но прежний Миша не возвращался.
А весной Лидия нашла того, кто однажды спасёт ей жизнь.
Это произошло в конце апреля.
Снег уже сошёл, но земля в лесу оставалась холодной и влажной.
Лидия возвращалась из села короткой тропой и вдруг услышала странный звук.
Тонкий.
Жалобный.
Будто кто-то плакал.
Она остановилась.
Прислушалась.
Снова.
Писк доносился из-под корней огромной поваленной сосны.
Лидия раздвинула прошлогоднюю траву и увидела маленький серый комок.
Щенок.
Только какой-то странный.
Слишком широкая мордочка.
Слишком большие лапы.
Слишком острые уши.
Лидия присела.
И всё поняла.
Волчонок.
Совсем маленький.
Он дрожал так сильно, что мелко ходило всё тельце.
Рядом лежала ещё одна маленькая неподвижная тушка.
Мёртвая.
Волчицы нигде не было.
Лидия простояла около логова минут десять.
Разум говорил:
«Уходи».
Сердце — другое.
Она сняла платок.
Завернула волчонка.
Прижала к груди.
— Ну что ты… — прошептала она. — Тебя тоже никто не ждёт?
Маленький зверь ткнулся холодным носом ей в ладонь.
И решение было принято.
Михаил увидел волчонка через несколько дней.
— Это что ещё такое?
— Волчонок.
— Я вижу, что не телёнок!
Он рассмеялся.
Потом понял, что жена не шутит.
— Ты его в доме держать собралась?
— Пока маленький.
— Лида, это волк.
— Я знаю.
— Он вырастет.
— Знаю.
— И однажды перегрызёт тебе горло.
Лидия посмотрела на зверька, который спал у печки, уткнув нос в собственный хвост.
— Не перегрызёт.
Михаил махнул рукой.
— Совсем баба свихнулась от одиночества.
Эти слова ударили больнее, чем он понял.
Лидия ничего не ответила.
Волчонка она назвала Громом.
Хотя никакого грома в нём тогда не было.
Первое время он едва стоял на лапах.
Она кормила его козьим молоком через тряпочку.
Грела возле печи.
По ночам несколько раз вставала проверить, дышит ли.
Через месяц Гром уже бегал за ней по двору.
Через полгода доставал головой ей почти до бедра.
А через два года незнакомые люди предпочитали не заходить за калитку без приглашения.
Гром не был собакой.
Он никогда не лаял.
Не вилял хвостом перед каждым человеком.
Не приносил палку.
В нём оставалось что-то лесное.
Независимое.
Дикое.
Но Лидию он любил.
По-своему.
Когда она шла за водой — шёл следом.