Однажды он позвонил и Ирине. Спросил, почему она забрала всё, вплоть до его сапог. Она помолчала и ответила, что сапоги, вероятно, бросили в кузов вместе с коробками. Про деньги сказала, что собиралась поговорить позже. Они договорились, как разберутся с общим счётом, и больше до развода почти не общались.
Ещё долго по вечерам Аркадий ловил себя на том, что прислушивается к дороге. В браке он по звуку шагов определял, в каком Ирина настроении и стоит ли сегодня рассказывать, что у него случилось. Теперь за дверью иногда останавливалась Нина Степановна. Она приходила с черенком герани, с пустой банкой из-под варенья или просто сообщить, что по радио опять перепутали прогноз. Однажды Аркадий первым постучал к ней. Принёс хлеб.
Нина Степановна разломила буханку, внимательно понюхала и сказала:
— Печь ты уже умеешь. Теперь научись стучать пораньше. Я суп без хлеба съела.
К концу третьего лета дети завели привычку приезжать к отцу в последнее воскресенье августа. В этот раз Даша обещала картофельный салат, Глеб — привезти складные стулья. Аркадий испёк две буханки. Одну накрыл полотенцем, вторую оставил остывать у окна.
Он уже раскладывал приборы, когда в замке входной двери заскрежетал ключ.
За дверью стояла Ирина. На плече висела сумка, с которой она ездила к морю, когда дети были маленькими. Старый ключ она всё ещё держала в руке.
— Я думала, подойдёт, — сказала она.
— Замок заедал. Глеб поменял его прошлой зимой.
Ирина сунула ключ в карман и попросила воды. Аркадий впустил её, принёс стакан и подождал, пока она выпьет. Она рассматривала стол.
— Ты кого-то ждёшь?
— Дашу, Глеба и Нину Степановну. Они скоро будут.
— Даша мне месяц не отвечает, — сказала Ирина. — Я ей послала фотографию с моря. Она спросила, зачем я всё время пишу о погоде.
Аркадий вспомнил листок с вопросами, который дочь тогда унесла в сумке.
— Наверное, у неё есть о чём поговорить кроме погоды.
Ирина кивнула. Потом рассказала об Олеге. Он ушёл весной. Последние месяцы она провела у сестры и каждый раз, когда покупала билет в их деревню, отменяла поездку. Сегодня наконец приехала.
— Я думала, мы с тобой сможем попробовать ещё раз, — сказала она. — У меня до сих пор ключ был. Я всё это время носила его с собой.
У Аркадия внутри что-то дрогнуло. Он вспомнил, как она смеялась на их свадьбе, потому что гармошка заиграла посреди тоста. Как они по очереди носили на руках маленькую Дашу, у которой резались зубы. Как однажды в непогоду затащили матрас в гостиную и спали вчетвером, потому что дети боялись грома. Эти воспоминания были хорошими. Он радовался, что может наконец думать о них без боли.
— Я когда-то ждал, что ты придёшь и скажешь это, — ответил он. — Наверное, весь первый год ждал. А сегодня я жду детей к обеду, вечером собираюсь пройтись к реке и очень хочу, чтобы завтра настало моё обычное завтра. Мне нравится, как я теперь живу. Я хочу сохранить эту жизнь.
Ирина опустила глаза.
— Ты смог меня простить?
— Да. И ты можешь позвонить Даше из кухни, если хочешь. Она может не ответить. У неё есть право самой выбрать время.
Ирина долго крутила телефон в руках, потом записала голосовое. Первую попытку стёрла. Во второй сказала всего несколько слов: «Даша, я тогда даже с тобой не попрощалась. Мне очень жаль. Когда захочешь поговорить, я отвечу».
Потом она попросила Аркадия номер местного такси. Он позвонил водителю и завернул ей половину остывшей буханки в бумагу. Ирина уже стояла на крыльце, когда вытащила ключ из кармана и положила на перила.
— Я его, наверное, давно должна была оставить.
Аркадий убрал ключ, чтобы тот не упал между досками, и подал ей хлеб.
Когда машина свернула с улицы, у соседнего забора появилась Нина Степановна. Она несла миску огурцов и ту самую чайную ложку с вишенкой, которую Аркадий забыл у неё на прошлой неделе.
— Ты, — сказала она, — скоро всю посуду у меня оставишь.
Он подхватил миску и придержал для неё калитку. В конце улицы уже гремел багажник Глебовой машины: сын опять забыл проложить тряпку между складными стульями.
За обедом Даша достала телефон, прослушала сообщение и на несколько секунд замерла. Потом убрала его в карман и передала отцу салатницу. Аркадий подвинул к ней хлеб. Своё решение она примет сама.
А когда дети уехали, он нарезал оставшийся хлеб и отнёс Нине Степановне ещё тёплую горбушку. У двери она спросила, с чего это он так широко улыбается.
Аркадий оглянулся. Сквозь синие шторы вдоль тропинки ложилась полоска кухонного света. На перилах, где днём лежал старый ключ, остывала его кружка.
— Домой иду, — ответил он.
До своей калитки он дошёл медленно. Впервые за много лет ему совершенно не хотелось торопить завтрашний день.
