— Простите, а почему это мы должны выйти? — возмутился дядя Виктор, с такой силой сжав ручку кожаного портфеля, что побелели пальцы. — Я родной сын покойной! А она кто такая, чтобы оставаться здесь одна?
Нотариус спокойно поправил очки.
— Именно поэтому я и прошу вас покинуть кабинет. Ваша мать оставила личное распоряжение. Первую часть её последней воли должна услышать только внучка Вера.
Мама повернулась ко мне.
— Ты что-то задумала?
Я растерянно покачала головой.
— Я вообще не понимаю, что происходит.
Дядя усмехнулся:
3
— Конечно, не понимает! Самая невинная у нас нашлась!
Я молчала.
А нотариус достал из папки маленький конверт с моим именем.
— Вера, — произнёс он, когда дверь за родственниками закрылась, — ваша бабушка просила передать вам это письмо прежде, чем вы узнаете о наследстве. Она сказала, что после прочтения вы наконец поймёте, почему всю жизнь чувствовали себя чужой в собственной семье.
В тот момент я ещё не знала, что спустя несколько часов мне придётся заново переосмыслить всё своё детство.
И что самый главный бабушкин подарок вовсе не квартира.
Бабушки не стало в начале апреля.
Она ушла тихо, во сне, в своей старой квартире с высокими потолками, где пахло сушёной мятой, яблочным вареньем и книгами.
Мне позвонила мама.
— Софья Андреевна умерла, — сообщила она ровным голосом. — Похороны послезавтра. Постарайся приехать.
Не «мама умерла».
Не «Вера, мне тяжело».
Просто сухое сообщение, будто речь шла о переносе семейного ужина.
Мне было тридцать три года, и к такой манере общения я давно привыкла.
Мама никогда не была со мной ласковой.
В детстве она редко обнимала меня. На школьные праздники не приходила, объясняя это работой. Когда я болела, оставляла лекарства на тумбочке и уходила, предупредив, что ужин стоит в холодильнике.
Зато бабушка Софья знала обо мне всё.
Что я не люблю горячее молоко.
Что перед важным разговором начинаю теребить край рукава.
Что в детстве боялась засыпать без света.
И что даже во взрослом возрасте мне иногда просто необходимо услышать:
— Верочка, поела сегодня? А то ведь опять целый день на одном кофе.
Каждое воскресенье она звонила ровно в семь вечера.
Иногда мы говорили целый час.
Иногда почти молчали.
И всё равно это были самые тёплые минуты моей недели.
За две недели до смерти бабушка задала странный вопрос:
— Верочка, ты помнишь мою деревянную шкатулку? Ту, что с серебряной птичкой на крышке?
— Конечно, бабуль. Ты никогда не разрешала мне её открывать.
— Не разрешала, потому что время не пришло.
Я засмеялась:
— Как загадочно!
Но бабушка не поддержала шутку.
— Когда время придёт, не бойся правды. Даже если сначала она причинит боль.
Я хотела спросить, что она имеет в виду.
Но бабушка быстро перевела разговор на погоду.
Теперь, стоя на кладбище, я вспоминала её слова и чувствовала необъяснимую тревогу.
На похоронах собралась вся семья.
Мама Марина, дядя Виктор, его жена Лариса и их дочь Диана.
Все были одеты дорого и безупречно.
Я приехала в старом тёмном пальто, которое носила уже четвёртую зиму.
Дядя Виктор заметил меня у ворот кладбища и сразу поморщился.
— Всё-таки соизволила появиться.
— Я приехала проститься с бабушкой.
— Вот именно. Проститься. А когда она жила, надо было чаще приезжать.
Я посмотрела на него.
Последние пять лет он появлялся у бабушки преимущественно тогда, когда ему нужны были деньги.
То на ремонт автомобиля.
То на погашение долгов.
То на сомнительный бизнес, который, по его словам, обязательно должен был принести миллионы.
Бабушка помогала. Но каждый раз после его визитов у неё поднималось давление.
Я знала это, потому что именно мне она звонила вечерами.
Однако спорить на кладбище не стала.
После похорон мы собрались в небольшом ресторане.
Дядя Виктор произнёс красивую речь о материнской любви.
Лариса промокала глаза салфеткой.
А потом, когда официанты уносили тарелки, я услышала разговор за соседним столом.
— Квартиру, думаю, продадим сразу, — шепнула Лариса мужу. — В центре сейчас хорошие цены.
— Сначала нужно разобраться с документами.
— А Вере что?
— Вере? — Виктор усмехнулся. — С какой стати ей что-то должно достаться? У неё своя жизнь.
Я опустила глаза.
Мне не нужна была бабушкина квартира.
Мне хотелось ещё хотя бы раз услышать, как она смеётся.
Как ругает голубей на подоконнике.
Как зовёт меня «моя девочка».
Но люди вокруг уже делили стены, за которыми когда-то жила любовь.
Через одиннадцать дней мы сидели в нотариальной конторе.
Нотариуса звали Роман Сергеевич.
Мужчина с аккуратной седой бородкой долго изучал бумаги, затем посмотрел на всех присутствующих.
— Прежде чем огласить завещание, я должен исполнить одно особое пожелание Софьи Андреевны.
И попросил всех, кроме меня, выйти.
Родственники возмущались несколько минут.
Но в конце концов кабинет опустел.