Я позвонила ей прямо у багажной ленты.
— Олеся, платёж пока не обещай. И пришли мне всю цепочку писем по приложению.
— Там правда залог?
В её голосе было столько тревоги, что я вдруг вспомнила, как она сидела у меня на кухне в свой первый рабочий день и боялась признаться, что никогда не составляла бюджет производства.
— Правда. Хорошо, что ты заметила адреса.
— Надо было сильнее настаивать.
— А мне надо было прочитать твоё письмо в среду. Давай завтра в восемь созвонимся.
Павлу Ильичу я позвонила уже из дома. Он когда-то пришёл в наш первый цех по колено в снегу. На пороге снял дорогие ботинки и дальше ходил в носках, чтобы не натоптать на вымытом полу. Мы поили его чаем из кружек с отколотыми ручками, и он спрашивал, сколько дней я могу хранить молоко, какой у нас расход электричества и что стану делать, если зимой закроют дорогу. Его кредит помог нам купить первый нормальный охладитель.
Когда я назвала ему адреса из приложения, он замолчал.
— Вера, я видел проект. Там было в залоге оборудование, которое вы собираетесь купить.
— Это предыдущая версия. В нынешней вы, по словам вашего заместителя, согласовали весь список.
Я слышала, как он шарит по столу, видимо, ищет очки.
— Перешли мне письма, — наконец сказал он. — Утром буду читать.
— Приезжайте в понедельник. Хочу, чтобы мы прочитали их вместе.
В субботу Олеся договорилась с поставщиком о пяти дополнительных рабочих днях. Другой банк подтвердил, что готов открыть нам счёт и заново рассмотреть финансирование, хотя решение по кредиту заняло бы дольше. Мы рассчитали, сколько можем внести своими деньгами, чтобы сохранить заказ и вовремя заплатить людям. К вечеру у нас был план на случай, если встреча закончится через пять минут.
В воскресенье я попыталась отстирать платок. Вода в тазу порозовела, ткань стала чище, но на сгибе осталась полоска цвета сушёной малины. Я повесила платок над печкой и до полуночи читала договор. На каждой странице, где у меня возникал вопрос, оставляла закладку. Утром пришлось взять резинку, чтобы бумаги не разъехались в сумке.
В понедельник Корнеев пришёл на десять минут раньше. Я как раз закончила принимать молоко и вошла в контору в рабочем халате, с плотно закрытой коробкой сыра в руках. Он узнал меня мгновенно.
— Вот это совпадение! — сказал он. — А я всё думал, где вы работаете. Передайте Вере Николаевне, что мы приехали. И если можно, два кофе.
— Вам с молоком?
— Да, пожалуйста.
Я поставила коробку на стол в переговорной, достала свою папку и села. Олеся заняла место справа от меня. Минуту спустя вошёл Павел Ильич, снял пальто, кивнул мне и сказал:
— Вера Николаевна, давайте начнём с того приложения.
Корнеев перестал размешивать сахар. Ложечка ещё звякнула о чашку, когда он её выпустил.
Я разложила перед ними две версии договора и попросила Олесю показать правки. Она говорила спокойно и по порядку. Назвала дату, когда в таблице впервые появился цех. Прочитала ответ Корнеева на своё письмо. Потом Павел Ильич достал из портфеля распечатку той версии, которую видел раньше.
— Кто дал распоряжение добавить эти адреса? — спросил он.
— Мы страховали риски банка, — сказал Корнеев. — Клиенту это объяснили бы сегодня.
— Вы уже объяснили Олесе, что я согласовал.
— Я имел в виду, что подход был согласован в целом.
Я вспомнила, как легко он говорил по телефону, сидя в полуметре от меня. Сейчас на каждую простую фразу у него уходило по три попытки.
— Вы сказали Антону, что я подпишу из-за аванса за оборудование, — произнесла я. — И что Павел Ильич до последней страницы никогда не дочитает.
Корнеев вскинул голову.
— Вы слышали частный разговор.
— Да. Из кресла 2А, у которого вы просили проверить мой билет.
За стеной заработал насос. У нас он включался каждый день примерно в это время, и обычно я его не замечала. Теперь, пока все молчали, я слышала даже короткую дрожь трубы перед тем, как гул становился ровным.
Павел Ильич позвал помощницу и попросил её передать переписку на внутреннюю проверку. Потом повернулся к Корнееву:
— До её окончания вы не ведёте переговоров с клиентами. Передайте все материалы по этому договору до полудня.
Корнеев встал. Уже у двери он снова посмотрел на меня.
— Про самолёт… я ведь понятия не имел, с кем говорю.
— Я тоже, — ответила я. — И всё равно предложила вам сыр.
Когда дверь закрылась, Павел Ильич собрал листы в стопку, потом снова разложил их. У него дрожали пальцы.
— Сколько времени вам нужно, чтобы принять решение по счетам? — спросил он.
— Решение я уже приняла. Часть резервов переведём в другой банк. Зарплатный проект пока оставим у вас. По кредиту готовы посмотреть новый договор, если условия нас устроят.
Он кивнул. Мог бы напомнить про наш первый кредит, но вместо этого пододвинул к себе чистый лист и попросил Олесю записать, какие документы нам понадобятся для согласования.
Через две недели мы подписали договор. Олеся прочитала его первой, я второй, а Павел Ильич нашёл на последней странице ошибку в номере партии оборудования. Он позвонил мне сам. Пока объяснял, в каком месте исправить цифру, я слышала шелест переворачиваемых листов и улыбалась в трубку.
Весной, когда заработал новый цех, мы пригласили на первую дегустацию всех, кто помогал его строить. Рядом с Павлом Ильичом села моя старшая дочь. Она принесла фотографию, на которой они с сестрой красят стены старой сыроварни. На заднем плане стояла мама в том самом платке. Одной рукой она придерживала табуретку, на которой стояла младшая, а другой показывала мне на угол, где мы пропустили кусок стены.
Я долго смотрела на фотографию, а потом пошла на улицу. Перед воротами стояла молодая женщина с девочкой лет десяти. У женщины в руках была банка йогурта, укутанная в кухонное полотенце. Олеся рассказывала мне, что кто-то звонил из соседнего села и хотел спросить, куда можно отвезти первую пробу.
— Мы ненадолго, — сказала женщина. — Если вы заняты, оставим банку и уйдём.
Девочка держала полотенце за угол, чтобы оно не волочилось по земле. Ветер был ещё зимний. Я сняла мамин платок и накинула ей на плечи. Розовая полоска оказалась прямо у подбородка.
— Пойдёмте внутрь, — сказала я. — У нас за столом есть два места.
Девочка улыбнулась и первой шагнула за ворота.
