— Детям потом сиротами останутся.
Однажды в магазине две женщины говорили так громко, будто хотели, чтобы я услышала:
— Это же эгоизм.
Я остановилась.
Хотела ответить.
Но вдруг почувствовала лёгкое движение внутри.
Совсем слабое.
Как прикосновение бабочки.
Я положила ладонь на живот.
И пошла дальше.
В тот день я впервые поняла:
мне не обязательно выигрывать каждый спор.
Иногда достаточно знать, ради кого ты идёшь домой.
Беременность была тяжёлой.
Очень.
На пятом месяце мне запретили почти всю физическую нагрузку.
На шестом пришлось лечь в больницу.
Один ребёнок рос немного медленнее второго.
Давление прыгало.
Сердце иногда давало сбои.
Я жила между капельницами, УЗИ и анализами.
Николай приезжал почти каждый день.
Приносил яблоки.
Газеты.
Тёплые носки.
Однажды принёс два маленьких белых бодика.
Я рассмеялась.
— Ты с ума сошёл? Ещё рано.
— Пусть ждут.
— А если…
Он не дал договорить.
— Вера. Пусть ждут.
Я провела рукой по крошечной ткани.
И спрятала бодики в тумбочку.
Ольга приезжала по выходным.
Однажды спросила:
— Уже придумала имена?
— Боюсь.
— Почему?
— Как будто если назову, привяжусь ещё сильнее.
Дочь посмотрела на мой живот.
— Мам, мне кажется, поздно бояться привязываться.
Я улыбнулась.
Она была права.
Вечером мы перебрали десятки имён.
И остановились на двух.
Лиза и Мила.
Почему именно они — не знаю.
Просто когда произнесла:
— Лиза и Мила…
Внутри одновременно толкнулись обе.
Ольга рассмеялась.
— Всё. Проголосовали.
Антон приехал неожиданно.
Я проснулась после обеда и увидела его в дверях палаты.
Он держал пакет.
— Привет.
— Привет.
Сел.
Не знал, куда смотреть.
Потом положил на тумбочку две маленькие вязаные шапочки.
Одну розовую.
Вторую белую.
— Это что?
— Купил.
— Ты же говорил…
— Я много чего говорил.
Он посмотрел на меня.
— Мам, я всё ещё считаю, что это опасно.
— Я тоже.
— И всё ещё очень злюсь.
— На меня?
Он покачал головой.
— Наверное, на то, что не могу тебя защитить от твоего собственного решения.
Я протянула руку.
Он взял её.
— Но если они появятся…
Антон посмотрел на живот.
— Я хочу, чтобы они знали своего брата.
Я засмеялась сквозь слёзы.
— Брата, которому сорок один.
— Попрошу не акцентировать.
И впервые после нашего разговора мы обнялись.
На тридцать третьей неделе всё изменилось.
Ночью мне стало трудно дышать.
Давление резко поднялось.
Потом начались боли.
В палату вошли сразу несколько врачей.
Аппарат показывал, что сердцебиение одной из девочек стало нестабильным.
Заведующая сказала:
— Ждать больше нельзя.
— Что будете делать?
— Кесарево.
— Сейчас?
— Сейчас.
Я посмотрела на часы.
04:17.
Странно, что такие минуты запоминаются навсегда.
Я спросила:
— Они выживут?
Врач не стала лгать.
— Мы сделаем всё возможное.
Меня повезли по коридору.
Николай успел приехать.
Стоял возле дверей операционной.
Бледный.
Я протянула руку.
— Коля.
Он наклонился.
— Я здесь.
— Если со мной что-нибудь…
— Не говори.
— Если…
— Вера.
Он посмотрел мне в глаза.
— Ты сама потом будешь рассказывать им эту историю.
Я улыбнулась.
— Хорошо.
И двери закрылись.
В операционной было холодно.
Я помню лампы.
Голоса.
Писк приборов.
Потом врач сказал:
— Первая.
И раздался слабый крик.
Я заплакала.
Через минуту:
— Вторая.
Но крика не было.
Тишина.
Самая страшная тишина в моей жизни.
— Почему она молчит?
Никто не отвечал.
— Почему?
Я пыталась приподняться.
— Лежите.
— Мой ребёнок…
Прошло несколько секунд.
Может быть, пять.
Может, двадцать.
Для меня — вечность.
И вдруг в другом конце операционной раздался короткий хрип.
Потом ещё один.
И наконец — тонкий, сердитый плач.
Кто-то сказал:
— Есть.
Я закрыла глаза.
— Обе?
— Обе.
Это было последнее, что я услышала перед тем, как сознание исчезло.
Очнулась я в реанимации.
Рядом сидела Ольга.
— Девочки?
Она сразу поняла.
— Живы.
— Обе?
— Обе.
— Николай?
— За дверью уже три часа ходит туда-сюда.
Я улыбнулась.
— Вес?
— Лиза — два килограмма сто.
— А Мила?
Ольга замолчала на секунду.
— Килограмм семьсот.
Я закрыла глаза.
— Она дышит?
— С помощью аппарата. Но врачи говорят, что борется.
Борется.
Это слово стало нашим главным словом на следующие две недели.
Лизу вскоре перевели на самостоятельное дыхание.
Мила оставалась в кювезе.
Маленькая.
Почти прозрачная.
Вся в проводах.
Когда меня впервые привезли к ним, я боялась смотреть.
А потом увидела две кроватки рядом.
Лиза спала.
Мила едва двигала пальцами.
Медсестра сказала:
— Можете поговорить.
— Они услышат?
— Ваш голос они слышали несколько месяцев.
Я приблизилась.