— Марин, уведи Никиту куда-нибудь. Мама устала после прогулки и хочет спокойно поужинать.
Я сначала решила, что ослышалась.
Стояла посреди гостиной с тарелкой салата в руках и смотрела на мужа.
— Куда именно его увести?
Олег даже не поднял глаз от телефона.
— На кухню. Или к себе в комнату. Какая разница?
За столом уже сидела его мать, Раиса Петровна. Она тяжело вздохнула и приложила пальцы к виску.
— Голова просто раскалывается. Я же не прошу многого. Хочу хотя бы вечером немного тишины.
3
Мой девятилетний сын Никита стоял возле стола с хлебной корзинкой в руках.
Ещё минуту назад он смеялся, рассказывая, как на прогулке провалился ногой в огромную кучу листьев.
Теперь не смеялся.
Даже не спорил.
Просто тихо поставил корзинку.
Взял свою тарелку.
И пошёл на кухню.
И вот это оказалось страшнее всего.
Он привык.
Привык, что в собственном доме ему говорят говорить тише.
Ходить тише.
Смеяться тише.
Не включать мультики.
Не приглашать друзей.
Не бегать по коридору.
И теперь уже даже не спрашивал почему.
Я поставила салат на стол.
— Никита, вернись.
Он обернулся.
— Мам, ничего. Я там поем.
— Я сказала: вернись.
Раиса Петровна раздражённо посмотрела на меня.
— Марина, ну зачем устраивать сцену? Ребёнок спокойно поест на кухне.
Я посмотрела на неё.
Потом на мужа.
Олег наконец оторвался от телефона.
— Марин, правда. Не начинай.
Именно тогда внутри меня что-то впервые треснуло.
Не сломалось окончательно.
Но трещина появилась.
А начиналось всё совсем иначе.
Эту квартиру я купила за четыре года до знакомства с Олегом.
После развода с первым мужем мы с Никитой почти три года снимали жильё.
Я экономила на всём.
Не ездила в отпуск.
Брала дополнительные проекты.
Покупала сыну одежду на вырост.
И когда наконец получила ключи от своей трёхкомнатной квартиры, мы сидели прямо на полу пустой гостиной и ели пиццу из коробки.
Никите тогда было шесть.
Он бегал из комнаты в комнату и кричал:
— Мам! У меня будет своя комната?
— Будет.
— Навсегда?
Я рассмеялась.
— Пока сам не решишь съехать.
На стене возле его двери он в первый же месяц нарисовал зелёным фломастером огромного динозавра.
Я сначала ужаснулась.
Потом обвела рисунок деревянной рамкой.
Так динозавр и остался.
Наш первый «семейный портрет».
Олег появился через два года.
Спокойный.
Внимательный.
Совершенно не похожий на моего бывшего мужа.
Он не пытался воспитывать Никиту с первого дня.
Не заставлял называть себя папой.
Просто иногда помогал с уроками.
Возил на футбол.
Однажды два часа клеил с ним модель самолёта.
Именно Никита первым спросил:
— Мам, а Олег может у нас жить?
Я тогда рассмеялась.
— А ты не против?
— Нет. Он нормальный.
Мы поженились через год.
Первое время я действительно думала, что мне повезло.
А потом позвонила Раиса Петровна.
— Я квартиру продала.
— Как продали? — удивился Олег.
— А что мне одной там сидеть? Деньги сестре твоей помогла вложить в дом. А сама пока у вас поживу. Найду что-нибудь рядом и съеду.
«Пока».
Это слово позже стало почти семейной шуткой.
Только смеяться над ней никому не хотелось.
Раиса Петровна приехала с четырьмя чемоданами.
С коробками.
С любимым креслом.
С посудой.
С зимними вещами.
Даже с комнатным фикусом.
Я посмотрела на всё это и спросила Олега:
— Она точно временно?
— Конечно.
Через неделю свекровь выбросила Никитин старый кактус.
— Колючки в доме — плохая энергетика.
Потом переставила мою посуду.
Затем сняла со стены две фотографии, потому что «цвет рамок не подходит».
Я молчала.
Думала: пожилой человек, трудно привыкнуть к новому месту.
Потом дело дошло до Никиты.
— Почему он так топает?
— Он просто идёт.
— У меня от этого давление.
Следующим вечером:
— Почему телевизор так громко?
Потом:
— Зачем ему друзья здесь? Пусть встречаются на улице.
А однажды:
— Марин, мальчик уже большой. Почему он постоянно носится по квартире?
Я каждый раз пыталась объяснить.
Олег каждый раз отвечал одно:
— Потерпи. Маме тяжело.
Постепенно я сама начала говорить сыну:
— Никит, потише.
— Никит, не сейчас.
— Никит, бабушка отдыхает.
Однажды поздно вечером я зашла к нему.
Он сидел на кровати и собирал конструктор.
Наушники на ушах.
Хотя ничего не слушал.
— Зачем наушники?
Он пожал плечами.
— Так тише выглядит.
Я не поняла.
— В смысле?
Он посмотрел на дверь.
— Когда бабушка видит наушники, она думает, что я никому не мешаю.
У меня сжалось сердце.
Я присела рядом.
— Никит…
Он перебил:
— Мам, а я вам мешаю?
Эти четыре слова я потом слышала во сне.
— Что?
— Ну… вам с Олегом.
— С чего ты взял?
— Бабушка всё время говорит, что раньше здесь было спокойнее.
Я обняла сына.
— Ты никому не мешаешь.
— Точно?
— Точно.