На плечах у неё потемнела ткань, а с наконечника трости на пол стекала вода. Артём повернулся к друзьям:
— Кто-нибудь скажет бабушке, что здесь не зал ожидания?
Я поставила поднос на первый попавшийся стол. И тогда мама назвала его Тёмой из сорок седьмой.
Он медленно встал.
— Тётя Валя? Я вас… Простите, я вас не узнал.
— Меня ты тоже не узнал, — сказала я. — Помнишь жёлтого змея на гараже?
Взгляд у него наконец опустился на мой бейдж. Он прочитал имя и поднял глаза.
— Лидка?
Так меня звал только один человек. Пока мы росли, я терпеть не могла это имя. Теперь услышала его и вспомнила, как он ждал меня по утрам у подъезда, чтобы вместе идти в школу, и как зимой ходил по сугробам первым, оставляя мне следы.
Мама осмотрела его с головы до ног.
— Ты опять рубашку без куртки надел? На улице холодно. Сядь, доешь, остынет ведь.
Артём посмотрел на свою тарелку. Хотел что-то сказать, провёл ладонью по лицу и вышел в дождь. Куртка осталась в гардеробе.
На следующий день он позвонил Кириллу и при мне, по громкой связи, сказал, что купюр было девять. Горячее заказывал его друг, который забыл, что уже сделал заказ у барной стойки. Потом помолчал и добавил:
— Я знал, что Лида деньги пересчитала. Просто хотел, чтобы вы поверили мне.
Кирилл вернул удержанное и положил передо мной расчёт за ту смену. Мы пересчитали всё вместе. У меня впервые за эти недели хватило сил спросить, кому ещё приходилось платить за жалобы постоянных гостей. К концу месяца Кирилл разобрал ещё два таких случая и вернул деньги девочкам из вечерней смены.
А в больнице как раз освободилось место. Когда мама позвонила с датой операции, я сидела в раздевалке и пыталась развязать шнурок на рабочем ботинке. Так и просидела с одним ботинком в руке, пока девочки по очереди меня обнимали.
После операции мама училась ходить по квартире с двумя костылями. В воскресенье мы услышали звонок. На пороге стоял Артём с ящиком инструментов и бумажным пакетом.
— Тут петли. Я купил три размера, потому что не помню, какие у вас.
Мама пустила его на кухню. Там он снял дверцу и обнаружил на внутренней стороне карандашную отметку: «Тёма, 12 лет». Когда-то он уверял, что умеет подписываться красивее любого взрослого, и мама дала ему карандаш.
Он долго смотрел на эту надпись.
— Мать сказала, вы каждое воскресенье разговариваете.
— По субботам теперь. По воскресеньям у неё внук, — ответила мама. — Ты лучше скажи, полку можно опустить? Мне высоко за кружками тянуться.
Когда он закончил, мама ушла прилечь. Артём вымыл руки и остался со мной на кухне. Впервые за весь вечер мы были одни.
— Лида, прости меня. Я хотел, чтобы они смеялись. И видел, что тебе больно. Всё равно продолжал.
Я вынула из шкафа три тарелки.
— Ты тогда ушёл и оставил куртку, — сказала я. — Она у Кирилла. Забери сам, когда зайдёшь.
Он кивнул. Через минуту спросил, где у нас теперь вилки, и я показала. Мама услышала звон посуды и вернулась. Артём подвинул ей стул, а потом сел на своё старое место у окна. Локоть привычно лёг к краю тарелки.
— Не торопись, Тём, — сказала мама. — Никто не отнимет.
Он убрал руку со стола, попробовал пельмень и попросил сметаны. Я открыла шкафчик, достала три кружки и отпустила дверцу. Она закрылась тихо, без привычного стука. Мама подняла голову и улыбнулась. Столько лет мы придерживали её ладонью, что теперь обе прислушивались к тишине.
