«Ты довела маму до приступа!» — крикнул муж. Я вызвала скорую, а когда врачи уехали, забрала сапоги с лестницы

— Пробовали, — ответила она. — Он сказал, что следующий раз будет жить отдельно.

Вечером Павел пришёл с двумя эклерами. Я поставила чайник и спросила, помнит ли он квартиру с широким подоконником, которую обещал снять.

— Сейчас цены видела? — сказал он.

— Видела. Я нашла две квартиры, которые мы можем себе позволить. Завтра можно посмотреть одну.

Он вынул эклер из пакета и облизал крем с пальца.

— Маме как раз на следующей неделе к врачу. Давай после.

— Ты Соне тоже говорил «давай после»?

Павел медленно сложил бумажный пакет пополам. Потом ещё раз.

— Могла бы Ира хоть раз приехать и просто выпить чаю, — сказал он.

На следующий день я всё-таки сходила на просмотр. Из окна было видно трамвайное кольцо, на кухне выцвели обои. Я постояла в пустой комнате и спросила хозяйку, когда можно въехать. Вернувшись, поставила в телефон напоминание о залоге. Сумму я посчитала на одну зарплату.


В пятницу Лидия Андреевна протянула мне тетрадный листок. Там в столбик стояли суммы за воду, свет и газ. Внизу она приписала: «За проживание».

Я положила рядом чеки за продукты и предложила посчитать общие расходы. Павел вертел один из чеков в руках. В нём были в том числе таблетки для посудомойки, которые он сам попросил меня купить.

— Можешь просто отдать маме, сколько она просит? — сказал он. — Мне через час на работу.

Я спросила, сколько он сам ей отдаёт.

Вот тогда Лидия Андреевна отодвинула стул, прижала ладонь к груди и сказала:

— Паша, сердце. Воды.

Он вскочил так резко, что опрокинул сахарницу.

— Довольна? Ты довела маму до приступа!

Я достала телефон. До этой минуты я ещё думала, что смогу отличить её привычный жест от настоящей боли. Когда увидела, как её пальцы сжались на халате, поняла, что гадать не собираюсь.

— Я вызываю скорую.

— Положи телефон. Сейчас же.

Павел протянул руку, будто я должна отдать аппарат ему. Я отошла к окну и назвала диспетчеру адрес.

Врачи осмотрели Лидию Андреевну. К тому времени она говорила, что боль прошла. Они объяснили ей, что делать дальше, и попросили снова обратиться за помощью, если симптомы вернутся. Я проводила бригаду и вернулась на кухню за щёткой. Павел всё ещё стоял у стола.

— Теперь весь подъезд знает, — сказал он.

Ни разу за весь вечер он не спросил, испугалась ли я.


Когда колёсики чемодана застучали по плитке, Павел загородил дверь.

— Ты правда уйдёшь из-за того, что мама занимала ванную?

— Помнишь мой первый рабочий день после свадьбы? Я опаздывала, а ты принёс мне полотенце на кухню. Я тогда думала, вечером ты с ней поговоришь. С тех пор прошло полтора года, Паша. Полотенце ты мне приносил. Говорить так и не начал.

Он убрал руку с дверной ручки. И я вдруг ясно увидела, как легко ему было сделать это движение.

На площадке всё ещё стояли сапоги. Один завалился набок, и в него набилось сухих листьев. Я вытряхнула их в ладонь, бросила в урну и спустилась. Отец ждал в машине. Увидел сапоги, открыл багажник и спросил, не забыла ли я второй комплект ключей. Я вернулась на один пролёт и опустила ключи в почтовый ящик.

У родителей мама положила мне на кровать чистую пижаму. Утром я проснулась в шесть и машинально прислушалась. В коридоре зашуршали тапочки. Отец дошёл до ванной, потом увидел меня у двери.

— Ты первая, Вер, — сказал он и пошёл ставить чайник.

Меня так растрогало это обыкновенное «ты первая», что пришлось закрыть дверь и немного посидеть на краю ванны.

В понедельник я подала на развод. В субботу переехала в ту самую квартиру с трамвайным кольцом. По вечерам трамваи поворачивали под окном с таким скрипом, будто кто-то двигал по полу огромный шкаф. Через неделю я уже спала под этот звук.

Первой ко мне пришла Ирина. Принесла чайный набор, подаренный мне когда-то подругой. Я думала, что потеряла его при переезде. Из шести чашек осталось пять.

— Одну я разбила, пока доставала, — сказала Ирина.

— Садись. Нам сегодня двух хватит.

Мы пили чай на кухне, и она впервые за всё время рассказывала о себе. О том, что когда-то тоже жила у матери и по воскресеньям ходила гулять на час раньше, чтобы иметь хоть один час, о котором не нужно никому докладывать.


Через несколько месяцев я снова встретила у метро мужчину, который заплатил за мой кофе. Он стоял у стойки, мокрый по плечам, и искал, куда поставить закрытый зонт.

— Сегодня у меня кошелёк с собой, — сказала я. — Вам какой?

Он узнал меня, улыбнулся и попросил самый маленький кофе. Его звали Роман. Мы проговорили до тех пор, пока кассир не пришёл забрать чашки. На выходе Роман спросил, можно ли позвонить мне в воскресенье. Я сказала, что в воскресенье жду родителей, а в понедельник после работы свободна. И уже в метро поймала себя на том, что спокойно назвала день, удобный мне.

В воскресенье отец привёз широкую сосновую доску. Положил её поверх узкого подоконника, закрепил, и мы с мамой уселись рядом, поджав ноги. Во дворе шёл снег. Трамвай вывернул из-за угла, на секунду осветил потолок и покатил дальше.

Мама задержалась у двери, когда собралась домой.

— Во сколько завтра вставать?

Я открыла было рот, чтобы сказать «в шесть», и вспомнила, что понедельник у меня выходной.

— Как проснусь, — ответила я.

Потом пошла в ванную. На полке над раковиной стояла одна из пяти уцелевших чашек, с тонкой синей полоской по краю. В ней была моя щётка. Я переставила чашку ближе к зеркалу, туда, куда мне удобно было дотянуться, и оставила дверь открытой.

5