— Немедленно вызывай полицию! — голос Валентины Сергеевны был таким громким, что я слышала каждое слово, хотя телефон находился в руках у мужа в нескольких метрах от меня. — Пока она не вынесла из моего дома всё остальное!
Кирилл стоял посреди гостиной босиком, в домашних штанах и старой футболке, и смотрел куда-то поверх моей головы.
Я в это время сидела на полу возле разобранного пылесоса. В одной руке — отвёртка, в другой — пластиковая крышка фильтра.
— Мам, успокойся, — произнёс Кирилл. — Какая полиция? Что вообще случилось?
Из телефона снова донёсся поток возмущённых слов.
Кирилл поморщился и отвёл трубку от уха.
Потом посмотрел на меня.
— Лена… она говорит, что пропала брошь.
3
— Какая брошь?
— С гранатами. Её матери.
Отвёртка выпала у меня из руки.
— И при чём здесь я?
Кирилл промолчал.
Этого молчания хватило.
— Она думает, что её взяла я?
Он тяжело вздохнул.
— Ты вчера была одна в спальне.
Я поднялась.
— Дай телефон.
— Лен…
— Дай.
Он протянул трубку.
— Валентина Сергеевна, я вашу брошь не брала.
— Конечно! — почти закричала она. — А кто тогда? Ты вчера полчаса торчала у меня в спальне! Кроме тебя туда никто не заходил!
Я закрыла глаза.
Полчаса.
Она прекрасно знала, почему я была там полчаса.
Дверь гардеробной снова заедала, и именно Валентина Сергеевна попросила меня посмотреть направляющие.
Последние два года подобные просьбы стали частью моей жизни.
«Леночка, кран капает».
«Леночка, стиральная машина гремит».
«Леночка, телевизор опять показывает полосами».
При этом благодарности почти никогда не было.
Зато обязательно находилось что-то другое.
«Кирилл раньше любил девушек с длинными волосами».
Или:
«У тебя работа из дома — это же почти отдых».
Или:
«Женщина должна лучше следить за домом».
Я терпела.
Улыбалась.
Приезжала.
Чинила.
А теперь меня называли воровкой.
— Если вы уверены, вызывайте полицию, — сказала я.
На том конце наступила тишина.
— Что?
— Вы слышали. Вызывайте.
— Ах ты ещё и дерзить будешь?!
Связь оборвалась.
Кирилл посмотрел на меня так, будто именно я только что устроила семейный скандал.
Я знала все его выражения лица.
Поджатые губы означали: «Ну зачем ты с ней споришь?»
Рука на затылке: «Она пожилая, сделай скидку».
Взгляд в сторону: «Я не хочу выбирать».
Вот только теперь выбирать всё равно пришлось бы.
Через час Кирилл уехал к матери.
Вернулся ближе к вечеру.
Я сидела на кухне и чистила мандарин.
— Она подала заявление, — тихо сказал он.
Я перестала снимать кожуру.
— Серьёзно?
— Да.
— И ты что сказал?
— Что ты не могла этого сделать.
— Но?
Он опустил глаза.
— Она говорит, что после тебя ящик был открыт.
Я медленно положила мандарин на стол.
— Кирилл, ты знаешь, где эта брошь.
Он замер.
— Не начинай.
— Ты видел.
— Что видел?
— Полгода назад твоя мать переложила брошь из шкатулки в жёлтый конверт.
Он молчал.
Я продолжила:
— И ты это помнишь.
— Полгода прошло.
— Твоя мать помнит, сколько яиц у нас было в холодильнике два воскресенья назад. Не надо делать из неё человека, который случайно забыл фамильную драгоценность.
Кирилл резко отвернулся.
— И что ты предлагаешь? Пойти и сказать ей, что она всё придумала?
— Я предлагаю хотя бы перестать делать вид, что ничего не происходит.
Он выдохнул.
— Ты не понимаешь. Для неё ты всегда была чужая.
Я посмотрела на него.
— А для тебя?
Он не ответил сразу.
И впервые за годы брака именно эта пауза напугала меня сильнее любого крика его матери.
На следующий день мне позвонил участковый.
Капитан Савельев.
Попросил приехать.
Я поехала одна.
Он задавал стандартные вопросы.
Когда приехала?
Зачем заходила в спальню?
Видела ли шкатулку?
Брала ли украшения?
Я отвечала спокойно.
Нет.
Нет.
Нет.
И снова нет.
Когда я вышла из участка, долго сидела на лавочке возле маленького сквера.
Мимо проходили люди.
Дети гоняли голубей.
Женщина катала коляску.
Обычный день.
А меня только что официально спрашивали, не украла ли я брошь у собственной свекрови.
И тут до меня наконец дошло.
Дело было не в броши.
Дело было во всём, что происходило до неё.
Я два года позволяла Валентине Сергеевне обращаться со мной так, будто моё время ничего не стоит.
Она звонила — я ехала.
Она критиковала — я молчала.
Она оскорбляла — я убеждала себя, что «у неё характер такой».
Она вмешивалась в наш брак — я просила Кирилла не ссориться с матерью.
А теперь границу просто передвинули ещё дальше.
До полиции.
Вечером я долго лежала без сна.
И вдруг вспомнила тот день полугодовой давности.
Я тогда зашла в спальню позвать Валентину Сергеевну к столу.
Дверь была приоткрыта.
Свекровь стояла спиной ко мне.
На комоде лежала открытая шкатулка.
В её руке блеснули тёмно-красные камни.
Та самая гранатовая брошь.