«Но однажды тебе всё-таки придётся туда вернуться».
Мне стало трудно дышать.
Домой я ушёл один.
Письмо забрал.
Но номер Эммы не записал.
Не хотел.
Я был зол.
На жену.
На мёртвую жену.
И от этого становилось ещё хуже.
Как спорить с человеком, которого уже нет?
Как спросить:
«Почему ты мне не сказала?»
Как дождаться ответа?
Я открыл шкаф.
Достал старые альбомы.
Начал смотреть фотографии.
Маргарет у моря.
Маргарет с детьми.
Маргарет возле рождественской ёлки.
Маргарет на нашем сорокалетии.
И вдруг фотографии стали выглядеть иначе.
Я вспоминал её исчезновения.
Редкие поездки «к старой подруге».
Долгие телефонные разговоры, после которых она становилась задумчивой.
Письма, которые сама относила на почту.
Однажды я спросил:
— Кому ты столько пишешь?
Она улыбнулась:
— Старой знакомой.
Это была ложь.
Но чем дольше я смотрел фотографии, тем труднее было ненавидеть.
Потому что рядом с тайной оставались сорок девять лет нашей жизни.
Она сидела возле моей больничной кровати.
Она держала меня за руку, когда умер отец.
Она работала по ночам, когда нам не хватало денег.
Она двадцать семь лет подряд пекла мне один и тот же ужасный шоколадный торт на день рождения, потому что была уверена, что я его люблю.
А я ел.
Потому что был уверен, что ей нравится его печь.
Вот так и устроен брак.
Два человека всю жизнь иногда врут друг другу даже из любви.
Но эта тайна была слишком большой.
На третий день я снова прочитал письмо.
До конца.
Последние строки Маргарет были такими:
«Я не прошу тебя оправдать моё молчание. Я сама знаю, что оно было неправильным. Но Хелен никогда не была другой жизнью вместо нашей. Она была моей первой болью, которую я не сумела оставить в прошлом. Я любила тебя не меньше из-за того, что любила её тоже. Сердце, Генри, почему-то не делится на части. Оно просто становится больше».
Ниже было ещё несколько строк.
«Если когда-нибудь Эмма придёт к нашей скамейке, пожалуйста, не смотри на неё как на доказательство моей лжи. Посмотри на неё как на человека, которого я очень хотела однажды познакомить с тобой».
И последнее:
«Я слишком долго боялась соединить две части своей жизни. Может быть, ты окажешься смелее меня».
Я позвонил Эмме.
В следующее воскресенье она уже ждала.
Без зелёного платья.
В джинсах.
В светлом пальто.
И я был этому почему-то рад.
Похожесть с Маргарет перестала бить в сердце.
Теперь передо мной сидела Эмма.
Отдельный человек.
— Я думала, вы не позвоните.
— Я тоже.
Она улыбнулась.
Я сел.
— Расскажите мне о Хелен.
Эмма удивилась.
— Вы уверены?
— Нет.
— Тогда зачем?
Я посмотрел на пруд.
— Потому что моя жена знала твою мать всю жизнь. А я не знаю о ней ничего.
Эмма помолчала.
Потом достала фотографии.
Хелен в школе.
Хелен на свадьбе.
Хелен с новорождённой Эммой.
Хелен лет в пятьдесят.
Улыбка Маргарет.
Та же самая.
— Она знала обо мне?
— Да.
— Всё?
— Почти.
— Она ненавидела меня?
Эмма резко посмотрела.
— Нет.
— Я был мужем женщины, которая не могла назвать её дочерью.
— Мама никогда не обвиняла вас.
— А кого обвиняла?
— Иногда бабушку Роуз. Иногда родителей Маргарет. Иногда саму Маргарет.
Эмма улыбнулась грустно.
— А потом выросла и поняла, что взрослые часто принимают решения не потому, что они правильные. Просто потому, что в тот момент им страшно.
Я кивнул.
Это я уже начал понимать.
Мы просидели почти три часа.
Впервые за три года я снова сидел на нашей скамейке.
И странное дело:
Маргарет от этого не исчезла.
Наоборот.
Будто стала ближе.
Только теперь я видел её не идеальной женой из моих воспоминаний.
А живым человеком.
С ошибкой.
Страхом.
Виной.
И любовью, которую она носила в себе шестьдесят с лишним лет.
Мы с Эммой стали встречаться по воскресеньям.
Не каждую неделю.
Но часто.
Она рассказывала мне о Хелен.
Я — о Маргарет.
Иногда получалось смешно.
— Маргарет терпеть не могла грибы, — сказал я однажды.
Эмма засмеялась.
— Мама тоже!
— У нас она говорила, что любит.
— Почему?
Я задумался.
Потом вспомнил.
На первом нашем свидании я заказал блюдо с грибами и сказал:
«Лучшее, что существует на свете».
Эмма рассмеялась ещё сильнее.
— Она шестьдесят лет ела грибы из-за вас?
— Господи…
Я тоже рассмеялся.
Так сильно, что из глаз выступили слёзы.
В другой раз Эмма привела свою дочь.
Девочке было девять.
Её звали Люси.
Она села между нами на скамейку.
— Мама говорит, ты был мужем моей прапрабабушки.
— Выходит, да.
Она нахмурилась.
— Тогда ты мне кто?
Я открыл рот.
И не нашёл ответа.
Эмма рассмеялась.
— Сложный вопрос.
Люси подумала.
— Можно я буду называть тебя дедушка Генри?
В тот момент я впервые за много лет не сумел ничего сказать.
Просто кивнул.
Прошёл год.