За столом сидели Павел, его мать и его старшая сестра Нина. Та подвинула мне тарелку с пирогом. Я подумала, что она просто хочет подать мне кусок, пока ещё может смотреть в глаза.
— Инна, давай договоримся спокойно, — начала свекровь. — Поживёшь отдельно. Миша может оставаться здесь сколько захочет. У ребёнка должен быть дом.
— У него есть дом. На каком основании вы решаете, кому оттуда уехать?
— Всё равно же люди видели, — вмешалась Нина. — Возле торгового центра, с мужчиной.
— Кто?
— Господи, какая разница кто!
— Для меня большая. Назови человека, который видел меня своими глазами. Я при тебе ему позвоню.
Нина опустила вилку. Павел впервые за весь ужин повернулся к сестре.
— Мам, — сказала она, хотя вопрос задала я. — Ты ведь говорила, что сама всё объяснишь.
Виктория Сергеевна пододвинула к себе сахарницу. Её руки вдруг оказались очень заняты крышкой.
— Тебя предупреждали по-хорошему, — сказала она. — Мы между собой ещё можем решить. Я на эту квартиру двести тысяч отдала.
Я достала выписки и разложила их на столе в порядке дат.
— А за последние полгода с нашего общего счёта ушло двести десять тысяч. Паша, расскажешь, для кого ты снимаешь сорок восьмую квартиру?
Павел взял первый лист. Посмотрел на свои же слова в назначении платежа.
— Инна, я хотел тебе сказать.
— Когда?
Он открыл рот и снова закрыл его. Нина уже смотрела на мать.
— Ты знала про квартиру?
Виктория Сергеевна ответила не сразу.
— Он сказал, что это временно. Что ему нужно где-то побыть.
— Почему тогда уехать должна была я? — спросила я.
— Потому что я боялась, что он потеряет квартиру! — вырвалось у неё.
И сразу стало тихо. В той тишине я вспомнила велосипед у лифта. Виктория Сергеевна успела решить, что забрать первым, раньше, чем её сын нашёл минуту сказать мне правду.
Павел попытался что-то объяснить про наши отношения. Про то, что мы давно жили каждый сам по себе. Я действительно часто засыпала раньше, чем он приходил. Иногда оставляла ему ужин в духовке. Иногда злилась утром из-за немытой тарелки. Всё это можно было обсудить со мной на кухне ещё осенью. Вместо разговора он полгода оплачивал другую жизнь, а теперь вёл себя так, будто объяснял, почему опоздал к ужину.
— Сегодня я еду домой, — сказала я. — Завтра обсудим, где ты поживёшь, как будешь видеться с Мишей и что делать с платежами. А с квартирой разберёмся по документам.
Я сложила выписки обратно. На последней остался маленький жирный полумесяц от Павлова пальца. Он, оказывается, так и держал кусок пирога, пока мы говорили.
Через два дня Павел добровольно съехал. Сначала выносил вещи, потом вернулся за зарядкой. На тумбочке оставил ключи и серую варежку Миши, которую нашёл в своём кармане. Вечером позвонил сыну. Они двадцать минут спорили, выдержит ли картонный мост игрушечный самосвал. Я услышала, как Миша засмеялся, и впервые за неделю спокойно допила чай.
Нина позвонила через месяц.
— Никто не видел тебя у торгового центра, — сказала она. — Мама попросила повторить. А я повторила. Мне казалось, если это говорит родная мать, у неё должна быть причина.
— Причина у неё была, — ответила я.
— Я знаю. Мне просто понадобилось время, чтобы признать, что у меня тоже была. Мне легче было выступить против тебя, чем спросить брата, что он натворил.
Она извинилась. Потом спросила, можно ли прийти к Мише. Я сказала, что можно. Она принесла старую коробку с Павловой железной дорогой. Один вагон оказался без колёс. Они с Мишей весь вечер мастерили новые из больших пуговиц.
А Викторию Сергеевну я встретила у подъезда в первый тёплый день. Она разговаривала с той самой соседкой с третьего этажа. Увидев меня, запнулась, и я уже протянула руку к двери.
— Подожди, Инна, — сказала она.
Я остановилась.
— Про Инну я тебе тогда неправду сказала, — обратилась она к соседке. — Я знала, что у Павла другая, и хотела, чтобы он остался в квартире. И ты, пожалуйста, передай это тем, кому рассказала первую историю.
Сказала она это неловко, с паузой почти после каждого слова. Я кивнула. Она тоже кивнула и пошла домой. Полного примирения в ту минуту не случилось. Зато впервые её слова пошли по дому в правильную сторону.
К лету мы с Павлом договорились, что я выкуплю его долю и мы оформим всё через банк. Когда получила последний документ, я принесла домой рулетку. Миша сидел посреди большой комнаты с картонным мостом на коленях. Мы вдвоём прикинули, где поставить стол, куда убрать самосвал и сколько места оставить под железную дорогу.
— А велосипед войдёт? — спросил он.
— Войдёт. Только летом ему тут будет скучно.
Он вытащил велосипед из прихожей и начал поддевать пальцем синюю изоленту. За зиму она местами отклеилась.
— Можешь снять, если надоела, — сказала я.
— Я сверху новую намотаю. Будет крепче.
Я держала руль, пока он разматывал ленту. Потом мы спустились во двор, и он поехал к воротам, щурясь от солнца. У самого поворота обернулся проверить, иду ли я за ним. Я помахала, и он свернул за угол сам. Через минуту из-за дома снова показалась синяя полоска на руле. Миша решил, что на первый раз одного круга хватит.