— Именно за этим я пришла.
Мы сели на кухне.
Той самой, где ещё вчера разрушился мой брак.
Или, возможно, впервые получил шанс стать настоящим.
Я положила перед ним лист бумаги.
— Что это?
— Не договор. Не бойся.
Он горько усмехнулся.
— Условия.
— Какие ещё условия?
— Моей дальнейшей жизни с тобой.
Он посмотрел на меня долго.
— Ты хочешь развода?
— Вчера хотела.
Он побледнел.
— А сегодня?
— Сегодня я хочу понять, есть ли у меня муж.
Роман ничего не сказал.
— Первое. Мой дом больше никогда не обсуждается как способ решить чьи-то финансовые проблемы.
Он кивнул.
— Второе. Кредит, который ты взял без моего ведома, ты выплачиваешь сам. Из семейного бюджета — только после того, как оплачены квартира, ребёнок и обязательные расходы.
— Понял.
— Третье. У твоей матери больше нет ключа от нашей квартиры.
Он напрягся.
— Ань…
Я встала.
— Тогда разговора нет.
— Сядь.
Я села.
Он тяжело выдохнул.
— Хорошо.
— Четвёртое. Ты рассказываешь мне всю правду о долгах. Сегодня. Со всеми цифрами.
— Хорошо.
— Пятое. Мы идём к семейному психологу.
Он поморщился.
— Это обязательно?
— Нет.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Брак тоже не обязателен.
Он понял.
— Хорошо.
Я помолчала.
— И последнее.
— Что?
— Ты сегодня сам скажешь своей матери, что дом она не получит.
Он опустил голову.
— Она устроит скандал.
— Знаю.
— У неё давление.
— Знаю.
— Она скажет, что я предатель.
— Возможно.
Я наклонилась к нему.
— Рома, тебе сорок один год. Рано или поздно тебе придётся пережить тот страшный момент, когда мама тобой недовольна.
Он неожиданно рассмеялся.
Не весело.
Но впервые честно.
— Я даже не знаю, как это делается.
— Вот и узнаешь.
К Валентине Петровне мы не поехали.
Роман поехал один.
Вернулся через три часа.
Бледный.
Без куртки.
— Где куртка?
— Забыл.
— Что произошло?
Он сел.
— Мама сказала, чтобы я больше никогда не приходил.
Я молчала.
— Потом сказала, что ты разрушила семью.
— Конечно.
— Потом начала плакать.
— Конечно.
— Потом сказала, что ей плохо.
— И?
Он посмотрел на меня.
— Я вызвал ей скорую.
Я не удержалась и улыбнулась.
— Молодец.
— Давление оказалось сто тридцать пять на восемьдесят пять.
Мы оба рассмеялись.
Впервые за несколько дней.
И вдруг я увидела перед собой того Романа, за которого когда-то вышла замуж.
Не маминого мальчика.
Не лжеца.
Просто испуганного мужчину, который слишком долго путал любовь к матери с обязанностью подчиняться ей.
Чуда не произошло.
На следующий день Валентина Петровна не стала другой.
Через неделю тоже.
Она названивала Роману.
Писала длинные сообщения.
Передавала через родственников, что я «отбила сына».
Однажды пришла без приглашения и двадцать минут звонила в дверь.
Мы не открыли.
Роман стоял в коридоре белый как мел.
— Мне ужасно стыдно.
— За что?
— Что я позволял ей делать это с тобой столько лет.
Я ничего не ответила.
Потому что некоторые извинения должны сначала прожить внутри человека.
И только потом становятся настоящими.
Мы начали ходить к психологу.
На третьей встрече я впервые услышала от Романа:
— Я всегда боялся, что если откажу маме, она перестанет меня любить.
Психолог спросила:
— А что происходило, когда вы ей отказывали в детстве?
Роман долго молчал.
А потом рассказал.
Мать могла по три дня с ним не разговаривать.
Могла сказать:
— Раз тебе мама не нужна, значит, и ты мне не нужен.
Могла заплакать и лечь с «сердцем».
И маленький Рома бежал мириться.
Всегда.
Я слушала и впервые увидела за его слабостью не только удобство.
Страх.
Это не оправдывало его.
Но кое-что объясняло.
Прошло два месяца.
Однажды вечером позвонила Валентина Петровна.
Роман включил громкую связь.
— Сынок…
— Да, мам.
— Я подумала.
Мы переглянулись.
От неё эта фраза звучала почти исторически.
— Можно я приеду поговорить?
Роман посмотрел на меня.
И впервые не решил за меня.
— Аня?
Я сказала:
— В воскресенье. В три.
— Слышала, мам?
На другом конце повисла пауза.
Наверное, Валентина Петровна тоже заметила эту маленькую революцию.
— Слышала.
Она пришла ровно в три.
Без своего ключа.
Позвонила.
Я открыла.
Свекровь стояла с пирогом.
— Можно?
— Заходите.
Мы сели.
Первые десять минут говорили о погоде.
Потом она поставила чашку.
— Аня.
— Да?
— Я поступила плохо.
Мне хотелось сказать:
«В чём именно?»
Как на допросе.
Но я промолчала.
Она сама продолжила:
— С домом.
Ей было тяжело.
Я видела.
— Я считала, что раз вы муж и жена, значит, всё принадлежит Роме так же, как тебе.
— А Ромино тоже принадлежало мне?
Она посмотрела на меня.
Ответ был очевиден.
— Наверное, нет.
— Вот именно.
Она кивнула.