— Я думал, вы со временем поладите.
— И как я должна была с ней поладить, если ты каждую из нас уверял, что другая всем довольна?
Он сел. Тихон соскользнул с моих ног и ушёл в комнату.
— Когда я в первый раз повезла твоей маме пирог, — продолжила я, — ты сказал, что ей очень понравилось. Я потом два года пекла по субботам. Помнишь, когда я перестала?
— Помню.
— Ты сказал, что она скучает по моим пирогам. Что она сказала на самом деле?
Он долго водил большим пальцем по краю стола.
— Что ты наконец показала, какая ты есть.
Я засмеялась. От неожиданности. Ведь я прекрасно помнила ту субботу. Я отменила встречу со Светой, поехала за яблоками, а потом стояла под дверью Галины Петровны с горячим пирогом в руках. И когда она сказала, что мы приехали некстати, я ещё извинилась.
Я принесла из шкафа подарок и поставила на стол.
— Послезавтра, в её настоящий день рождения, я поеду с тобой. Если она захочет, мы поговорим. Сначала предупреди её. Скажи прямо, что я буду с тобой.
— А если она скажет, чтобы ты не приезжала?
— Тогда ты услышишь её ответ, а я услышу твой.
Он достал телефон и пошёл в коридор. Дверь прикрыл по привычке, постоял секунду и снова открыл.
— Мам, в воскресенье мы с Верой хотим заехать… Да, она видела нас. Мам, послушай. Я сказал Вере, что еду на дачу. А вам сказал, что она занята. Это придумал я.
Из трубки послышался голос, достаточно громкий, чтобы разобрать каждое слово:
— Тогда приезжай один. Зачем выносить это на мой день рождения?
Андрей посмотрел на коробку с зефиром. На ней осталась наклейка кондитерской, которую я обошла дважды, прежде чем нашла вход.
— Один я не приеду, — сказал он.
И положил телефон на стол. Мы просидели там ещё час. Разговор несколько раз снова сворачивал к тому, какая у него мать. Каждый раз я возвращала его к тому, что сделал он. Под конец он уже сам слышал, когда начинал говорить за другого человека, и останавливался.
В воскресенье в полдень первой написала Маша.
«Тётя Вера, я на Пасху делала карточку и вам. Бабушка сказала убрать. А дядя Андрей сказал, что вы к нам всё равно не хотели. Я тогда решила, что вы обиделись на меня. Я что-то сделала?»
Мне пришлось прочитать сообщение дважды.
«Ты ничего плохого не сделала, — ответила я. — Я в тот день даже не знала, что вы собираетесь. Спасибо, что написала».
Я показала переписку Андрею. Он сел рядом и долго смотрел на экран.
— Она после Пасхи перестала присылать мне свои рисунки, — сказал он.
Оказалось, я тоже заметила, что Маша перестала со мной делиться рисунками. Мы оба решили, что ей просто исполнилось шестнадцать.
Вечером позвонила Галина Петровна. Я думала, что она попросит Андрея. Она назвала меня по имени.
— Маша мне показала вашу переписку, — сказала она. — Я ей сказала, что взрослые сами разберутся. А она спросила, чего же мы тогда восемь лет разбирались.
В трубке стало тихо. Я подождала.
— Если ещё хотите приехать, — наконец сказала она, — я поставлю чайник.
На столе у неё стояли три чашки. Я заметила их сразу, как заметила карточки в ресторане. Галина Петровна взяла пакет с подарком и отнесла на подоконник. Потом села и пригладила скатерть перед собой.
— Перед свадьбой я сказала Андрею, что вы ему не подходите, — произнесла она. — А он ответил, что всё равно женится. Мне тогда показалось, что он выбрал вас и бросил нас. И я всякий раз хотела проверить, придёт ли он, если позвать только его.
Андрей открыл рот, но она подняла ладонь.
— Я сейчас Вере говорю. Дай договорить. В пятницу, когда ты снова пришёл один, я решила, что всё по-моему. А сегодня Маша спросила, почему в нашей семье, если кого-то любишь, надо обязательно оставить кого-то за дверью. Я ей так и не ответила.
Она посмотрела на меня.
— Мне следовало пригласить вас. И на этот день рождения, и на прошлые. Простите меня, Вера.
Я много раз представляла, как услышу от неё эти слова. В моих фантазиях я всегда знала, что отвечу. В тот вечер я просто взяла чашку обеими руками, чтобы согреть пальцы.
— Спасибо, что сказали, — ответила я. — Мне понадобится время.
— Понимаю.
Чай мы допили. Подарок она открыла при мне и провела ладонью по бледно-розовой ткани.
— Помнили про сатин?
— Помнила.
Галина Петровна отрезала от зефира половинку и положила мне на блюдце. Раньше она всегда ставила коробку посередине и ждала, пока каждый возьмёт сам.
К весне кое-что изменилось. Когда Инна позвала Андрея к себе на обед и сказала: «Вере, наверное, будет скучно», он дал ей мой номер. Инна позвонила сама. В другой раз он ездил к отцу один чинить кран и привёз домой пирожки. Я съела один прямо в прихожей, пока он снимал ботинки и рассказывал, как они затопили половину кухни. Иногда мы с ним всё ещё возвращались к тому вечеру в ресторане. Он больше не спрашивал, когда я наконец забуду.
В мае Маша позвала нас на выставку в художественной школе. На стене, среди акварелей и натюрмортов, висел её рисунок цветными карандашами. Обычная кухня с потёртым подоконником, открытой коробкой зефира и тремя чашками. На спинке стула висела голубая рубашка. Я узнала её по маленькой, чуть неровной пуговице у воротника.
Андрей стоял рядом со мной в этой самой рубашке. Утром он вынул её из шкафа и спросил, можно ли надеть. Я поправила ему воротник. На выставке Маша заметила нас из другого конца зала и прибежала, придерживая на груди съехавший бейдж.
— Ну как? — спросила она. — Я хотела нарисовать ещё людей, но они всё время закрывали чашки.
— Так хорошо, — сказала я. — Всё видно.
После выставки мы пошли есть пирог. Маша бежала чуть впереди, а у входа в кафе остановилась и придержала дверь. Андрей подождал, пока я подойду, и протянул мне руку.
В тот вечер мы вошли вместе.