Открыл верхнюю полку.
Достал небольшую деревянную коробку.
Виктория сразу изменилась в лице.
— Не смей.
Артём поставил коробку на стол.
Я знала, что в ней.
Старые фотографии Виктории.
Письма.
Несколько открыток.
Вещи человека, которого она когда-то любила и который погиб много лет назад.
Она рассказывала об этом Артёму.
И он никогда не требовал избавиться от этой коробки.
— Я не собираюсь выбрасывать её, — спокойно сказал мой сын.
Виктория смотрела на него, не моргая.
— Тогда зачем ты её достал?
— Чтобы ты поняла одну простую вещь.
Он указал на коробку.
— Для кого-то это просто бумага.
Потом посмотрел на Макса.
— А для тебя это часть человека, которого ты любила.
Виктория побледнела.
Артём продолжил:
— Для Макса эти зайчики — то же самое.
Она ничего не сказала.
— Ты пойдёшь к контейнеру, — произнёс он. — И достанешь каждого.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Через несколько минут Виктория вышла на улицу.
Шёл мелкий дождь.
Мы стояли у окна.
Макс не смотрел.
Через десять минут Виктория вернулась с первым пакетом.
Потом со вторым.
Потом с третьим.
Некоторые зайчики были мокрыми.
Несколько испачкались.
У одного оторвалось ухо.
У другого распустилась лапка.
Макс взял повреждённого зайца в руки и тихо сказал:
— Его можно починить.
Эти слова словно что-то изменили.
Виктория опустилась перед ним на колени.
На её руках были грязь и мокрые нитки.
— Макс…
Он молчал.
— Я сделала ужасную вещь.
Она заплакала.
Впервые я увидела её не сердитой, не ревнивой, не защищающейся.
Просто человеком, который понял, какую боль причинил ребёнку.
Весь день мы спасали зайчиков.
Стирали.
Сушили.
Пришивали ушки.
Восстанавливали петли.
И неожиданно Виктория попросила:
— Покажи мне, как это делать.
Макс долго смотрел на неё.
Потом подвинул стул.
— Садись.
Через несколько дней был готов сотый зайчик.
Но его связал не Макс.
Его связали вместе.
Макс сделал тело.
Виктория — уши.
Я пришила маленький хвост.
А Артём нашёл голубую ленточку и повязал её на шею.
Когда мы приехали в детское онкологическое отделение, Макс нёс огромную коробку двумя руками.
Медсёстры уже знали о его проекте.
Зайчиков начали раздавать детям.
Один мальчик сразу прижал игрушку к груди.
Маленькая девочка с платком на голове выбрала сиреневого зайца.
— Как его зовут? — спросила она.
Макс улыбнулся.
— Надежда.
Виктория отвернулась.
Я заметила, что она плачет.
На обратном пути мы долго ехали молча.
Потом Макс посмотрел в окно и сказал:
— Маме бы понравилось.
Виктория сначала ничего не ответила.
Потом тихо сказала:
— Думаю, да.
Макс повернулся к ней.
— Она бы тебя простила.
Виктория закрыла лицо руками.
А через несколько секунд Макс придвинулся ближе и обнял её.
С тех пор прошло почти два года.
На каминной полке в доме моего сына до сих пор стоит один маленький заяц.
Сто первый.
Его они связали уже после поездки в больницу.
На одной лапке есть сиреневая нитка из последнего свитера Анны.
На другой — голубая нитка, которую выбрала Виктория.
Артём однажды спросил Макса:
— Почему две разные нитки?
Внук пожал плечами.
— Потому что семья не обязана забывать тех, кого любила раньше, чтобы полюбить кого-то нового.
И мне кажется, лучше этого взрослые всё равно бы не сказали.