Оксана опустилась на колени прямо возле двери.
— Прости меня.
Зинаида Петровна смотрела сверху.
— За что?
— За всё.
— Это много.
— Я знаю.
Оксана плакала.
— Я была дурой.
Зинаида Петровна молчала.
— Я так хотела вырваться отсюда. Понимаешь? Мне казалось, если я вернусь хоть один раз — всё пропало. Я снова стану той деревенской Оксанкой. А я хотела стать другой.
— Стала?
Оксана подняла голову.
— Да.
— И легче?
Она закрыла лицо руками.
— Нет.
Зинаида Петровна села.
— А почему приехала сейчас?
И тут Оксана замолчала.
Очень надолго.
Зинаида Петровна всё поняла ещё до ответа.
— Беда?
Оксана кивнула.
— Я болею.
— Сильно?
— Да.
— Сколько?
— Врачи говорят… может, год. Может, два.
Зинаида Петровна закрыла глаза.
Оксана торопливо заговорила:
— Я не потому приехала, чтобы ты меня жалела. Просто я вдруг поняла, что всю жизнь врала.
— Кому?
— Всем.
Она посмотрела на мать.
— И себе тоже.
— Про родителей?
Оксана побледнела.
— Ты видела?
— Видела.
— Мам…
— Слышала, что я умерла.
Оксана заплакала ещё сильнее.
— Мне было стыдно.
— Меня?
— Нет!
— Деревни?
Оксана опустила глаза.
— Да.
Зинаида Петровна долго смотрела на неё.
Потом сказала:
— Глупая.
Оксана вскинула голову.
— Что?
— Тридцать лет жизни выбросила из-за того, что кому-то могла не понравиться твоя деревня.
И впервые за весь разговор Зинаида Петровна заплакала.
Оксана встала.
Подошла.
Обняла мать.
И тогда исчезли дорогая одежда.
Москва.
Карьера.
Фонд.
Ложь.
Перед Зинаидой Петровной снова стояла та самая семнадцатилетняя девочка, которая когда-то обещала:
«Мама, я обязательно приеду».
Только приехала она на тридцать лет позже.
Оксана осталась.
Сначала сказала:
— На неделю.
Потом:
— До конца месяца.
Потом вообще перестала говорить об отъезде.
Она поселилась в своей старой комнате.
Впервые за много лет ела картошку со сковородки.
Смеялась.
Ходила босиком по траве.
Училась растапливать печь.
Однажды Зинаида Петровна увидела, как дочь стоит возле старой остановки.
— Чего там?
Оксана обернулась.
— Думаю.
— О чём?
Она улыбнулась.
— Как долго ты сюда ходила.
— Долго.
— Каждую субботу?
— Почти.
Оксана закрыла лицо.
— Мам, зачем?
Зинаида Петровна пожала плечами.
— А куда мне было деваться?
— Можно было забыть меня.
— Можно.
— Почему не забыла?
Зинаида Петровна посмотрела на неё как на ребёнка.
— Потому что ты моя.
Оксана прожила с матерью почти два года.
Врачи ошиблись немного.
Она умерла в конце зимы.
Тихо.
Ночью.
Зинаида Петровна утром вошла в комнату и сразу поняла.
Села рядом.
Поправила дочери волосы.
Закрыла ей глаза.
И прошептала:
— Ну вот.
Помолчала.
— Вернулась всё-таки.
Похоронили Оксану рядом с отцом.
А через несколько месяцев ушла и Зинаида Петровна.
Соседи говорили:
— Словно ждала только её.
На похоронах кто-то вспомнил:
— Ведь она тридцать лет к автобусу ходила.
Каждую субботу.
Тридцать лет.
Люди молчали.
Потому что каждый в тот момент думал о своём.
О тех, кому не позвонил.
О тех, перед кем слишком долго молчал.
О тех, кого почему-то считал вечными.
На старой остановке потом ещё много лет стояла облупившаяся скамейка.
И местные старики иногда рассказывали приезжим:
— Вот здесь одна женщина тридцать лет ждала дочь.
Обычно им отвечали:
— Неужели дождалась?
И старики говорили:
— Дождалась.
А потом добавляли:
— Только иногда самое страшное — не ждать слишком долго.
Самое страшное — вернуться слишком поздно.