— Тебе подогреть суп сейчас или через час? — спросила она.
Я не сразу ответила. После целого вечера, когда каждый решал за меня, чего я могу потерпеть, этот простой вопрос едва меня не растрогал.
— Сейчас, — сказала я. — И налей себе тоже.
Ровно в восемь утра, через четырнадцать часов после того звонка из ресторана, зазвонил домофон.
Андрей стоял у ворот в том же пальто. За его спиной Павел держал папку, а Галина Петровна ходила от калитки к машине и обратно. Когда Андрей услышал, что включилась связь, он заговорил так быстро, что мне пришлось попросить его повторить.
— Продавец говорит, задаток останется у него. Лен, там триста тысяч. Павел занял их. Ты понимаешь, что нам теперь делать?
Тут он заметил меня в окне. Опустился на колени прямо на мокрую брусчатку, ухватился за прутья и заплакал.
— Открой, пожалуйста. Я всё исправлю.
Я стояла у окна и вспоминала, что он всегда снимал с меня левый сапог первым. Просто потому, что у меня с детства плохо сгибалась левая нога. Утром у ворот плакал человек, который знал обо мне даже это. Оттого и было так трудно произнести следующий вопрос.
— Андрей, во сколько ты вчера понял, что меня никто не встречает?
Он поднял голову.
— Я думал, ты вызовешь такси.
— А когда понял, что деньги не ушли?
— Когда Павел позвонил продавцу. Лен, ну какая теперь разница?
За его спиной Галина Петровна перестала ходить. Павел переложил папку из одной руки в другую.
— Для меня большая, — сказала я. — Ключи от машины оставь у охраны. Чемоданы привезут к шлагбауму. О разводе поговорим, когда я поправлюсь.
Мать Андрея шагнула к домофону.
— Да он бы тебе всё вернул! Ты хоть представляешь, что сейчас у Паши на душе?
Представляю ли я, что на душе у Павла. Представляю ли, как Андрей будет объяснять всё матери. За годы брака я слышала десятки таких вопросов. А вчера, в шесть вечера, ни одному из них не пришло в голову просто спросить, как я доеду.
Я выключила домофон. Вера сидела на кухне, обхватив ладонями кружку. На столе передо мной стояла тарелка с тостом. Она уже срезала с него подгоревший край, как делала, когда мы были маленькими. Я села рядом и доела завтрак, пока он ещё был тёплым.
Через четыре дня позвонила крёстная, Тамара Ильинична. Андрей рассказал ей про колени, дождь и закрытые ворота. Про банковский перевод она услышала впервые от меня.
— Ты ведь можешь его простить, — сказала она после долгого молчания.
— Может, однажды и прощу. Но я не хочу опять лежать в больнице и гадать, приедет ли он.
Через неделю Тамара Ильинична пришла с яблочным пирогом. Мы сели на веранде. Она рассказала, что после смерти моего отца мама тоже долго боялась, что в большом доме ей будет одиноко. А потом стала приглашать соседок по воскресеньям. Сначала на чай, потом кто-нибудь приносил пирог, кто-нибудь — старые фотографии. Однажды мама обнаружила у себя в буфете одиннадцать разных чашек и ни одной из своего свадебного сервиза.
— Твоя мама говорила, что по этим чашкам может вспомнить всех, кто хоть раз помог ей пережить зиму, — сказала крёстная.
Мы съели по второму куску. Пирог оказался чуть кислым, из последних садовых яблок.
К весне мы с Андреем развелись. Как Павел договорился с продавцом автомойки, я так и не узнала. Один раз Андрей написал, что ему стыдно за тот вечер в больнице. Я поверила, что в тот день ему действительно было стыдно. Ответила коротко и вернулась к чертежам.
Крышу закончили в мае. В первый сильный дождь я поднялась на чердак и обнаружила, что старый эмалированный таз по-прежнему стоит под балкой. На дне лежала сухая сосновая иголка. Я высыпала её в ладонь, спустилась в сад и поставила таз под водосток. Дождевой водой удобно поливать рассаду.
А в воскресенье я впервые за много месяцев распахнула обе створки ворот и оставила их открытыми. Вера приехала с клубникой. Крёстная принесла тот самый пирог, только теперь с весенним ревенем. Сергей заглянул на пять минут сообщить, что его отца выписали, и остался на обед.
К вечеру на веранде собрались шесть чашек, и все разные. Я уже несла их к раковине, когда из сада донеслось Верино: «Лен, иди сюда, пока светло!»
Я поставила чашки обратно на стол и пошла к сестре. У старой яблони, которую мы обе прошлой осенью считали засохшей, раскрылись первые белые цветы.
