— Рубашку синюю не гладь. Я её больше не надену.
Наталья остановила утюг.
— Почему?
Геннадий сидел за кухонным столом, листал телефон и даже не смотрел на неё.
— Потому что она мне надоела.
— Хорошо.
Наталья сняла синюю рубашку с вешалки и отложила.
Двадцать один год она гладила его рубашки по воскресеньям.
3
Пять рабочих.
Одну запасную.
Белую — отдельно, для совещаний.
Геннадий никогда об этом не просил.
Когда-то Наталья сама начала.
Потом это превратилось в обязанность.
Так же, как горячий ужин.
Чистые носки.
Оплаченные квитанции.
Запись мужа к врачу.
Поздравления его родственников с днями рождения.
Покупка подарков от его имени.
Вся их семейная жизнь держалась на множестве мелочей, которые Геннадий давно перестал замечать.
Как электричество.
Оно просто есть.
Пока не отключат.
— Наташ.
— Что?
— Я вообще-то хотел поговорить.
Она поставила утюг вертикально.
— Говори.
Геннадий наконец отложил телефон.
Почесал подбородок.
Вздохнул.
Но выглядел не расстроенным.
Скорее довольным собой.
— Я ухожу.
Наталья сначала не поняла.
— В магазин?
Он усмехнулся.
— От тебя.
Утюг тихо зашипел.
— Совсем?
— Совсем.
Она смотрела на мужа.
Пятьдесят три года.
Седина у висков.
Живот, который последние десять лет он обещал убрать.
Человек, с которым она прожила больше половины взрослой жизни.
— Есть другая?
Геннадий помолчал.
— Есть.
— Давно?
— Какая теперь разница?
— Мне интересно.
Он раздражённо выдохнул.
— Полгода.
Наталья кивнула.
— Молодая?
И вот тут на его лице появилась та самая улыбка.
Самодовольная.
Почти мальчишеская.
— Тридцать четыре.
Наталье было пятьдесят.
— Понятно.
— Её зовут Юля.
— Мне обязательно это знать?
— Ты сама спросила.
Она снова взялась за утюг.
Геннадий нахмурился.
— Ты вообще понимаешь, что происходит?
— Ты сказал, что уходишь. Я поняла.
— И всё?
— А что ещё?
Он явно готовился к другому.
К слезам.
К крикам.
К вопросам:
«Что со мной не так?»
«А как же двадцать один год?»
«Дай мне шанс».
Но Наталья просто продолжила гладить.
И это почему-то его разозлило.
— Вот поэтому я и ухожу!
Она подняла глаза.
— Поэтому?
— Да! Посмотри на себя!
Он махнул рукой.
— Утюг. Кастрюли. Халат. Ты вообще когда последний раз чем-нибудь интересовалась, кроме скидок в супермаркете?
Наталья посмотрела на свой домашний костюм.
— А ты когда последний раз спрашивал, чем я интересуюсь?
— Ой, только не начинай.
Он встал.
— С Юлей хоть поговорить можно. Она живая. У неё планы. Амбиции. Она развивается.
— Молодец Юля.
Геннадий замолчал.
Видимо, такой реакции в отрепетированной сцене тоже не было.
Он пошёл в спальню.
Через десять минут вернулся с чемоданом.
Значит, собрал заранее.
Наталья заметила это и почему-то почувствовала облегчение.
Не нужно даже складывать его носки.
У двери Геннадий остановился.
— Квартиру можешь оставить себе.
Наталья едва не улыбнулась.
Квартира принадлежала ей.
Её мать подарила её дочери ещё пятнадцать лет назад.
Но Геннадий произнёс это так, словно великодушно оставлял бывшей жене дворец.
— Спасибо.
Он уже взялся за ручку двери.
Но потом обернулся.
И, наверное, решил произнести фразу, после которой она должна была окончательно сломаться.
— Знаешь, Наташа, мне тебя даже жалко.
Она молчала.
— Ты ведь вообще ничего не умеешь.
Вот теперь она посмотрела ему в глаза.
— Совсем?
— Совсем.
Он рассмеялся.
— Ты двадцать лет дома просидела. Кто тебя содержал?
— Ты.
— Вот именно!
Голос Геннадия становился громче.
— Кто коммуналку платил? Кто продукты покупал? Кто тебе деньги давал?
Наталья положила ладони на гладильную доску.
— Ты.
— Так вот запомни.
Он ткнул пальцем в её сторону.
— Ты сейчас потеряла единственного кормильца.
Пауза.
— Через месяц поймёшь.
Наталья молчала.
— А через два сама прибежишь.
— Куда?
— Ко мне.
Он усмехнулся.
— Только не факт, что обратно приму.
Дверь хлопнула.
На пол упала фотография, висевшая возле выключателя.
Свадебная.
Наталья подняла рамку.
Стекло треснуло прямо между их лицами.
Она посмотрела несколько секунд.
А потом неожиданно сказала вслух:
— Ну хоть символично.
И впервые за весь вечер рассмеялась.
Плакать она начала ночью.
Но совсем не так, как представлял Геннадий.
Не лежала на кровати, прижимая его подушку.
Не звонила.
Не писала Юле.
Наталья сидела на кухне.
Перед ней лежали шесть выглаженных рубашек мужа.
Она смотрела на них и плакала.
Потому что вдруг посчитала.
Двадцать один год.
Каждое воскресенье.
В среднем шесть рубашек.
Больше шести тысяч.
Шесть тысяч рубашек человека, который ушёл со словами:
«Ты ничего не умеешь».
Наталья встала.
Сложила рубашки в большой пакет.